INTERSTELLAR

Объявление

Вниманию гостей: форум переведён в приватный режим. Приём новых игроков закрыт.
Подробности в ОБЪЯВЛЕНИИ.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » INTERSTELLAR » hidden ways » Кожа, в которой мы живём


Кожа, в которой мы живём

Сообщений 1 страница 30 из 72

1

Кожа, в которой мы живём

Почётный пострадалец Cyrus Lake Conrad Park-Lane, альтернативный гуманист Jason Frost Adam Grimm

Земля, США, далёкое высокотехнологичное будущее

http://savepic.net/8705261.gif

http://savepic.net/8684781.gif

http://savepic.net/8670445.gif

http://savepic.net/8674541.gif

Если вдруг какой-то дядя
Совершенно незнакомый
(Или даже пусть знакомый)
Вас на ужин пригласил,
Не спешите соглашаться,
Откажитесь лучше сразу,
Поскорее прочь бегите,
Дома прячьтесь под кровать;
Если только не хотите
Вы в подвале очутиться
Без руки, ноги и уха, —
Дядя точно ведь маньяк.

(Спасибо моей музе размера «S» за вдохновение.)

W! Эро-гуро, порно-рестлинг, сопли по дереву,
анатомический хоррор, сильно ненаучная фантастика.

♫ so let's hear you scream

[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707213.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

2

Даже сам воздух предвещал новую войну.
Суше ли он стал, начал ли отдавать большей горечью? Конрад в своей обычной жизнерадостности, которую злые языки могли назвать политикой идиота, старался не замечать.
Поэтому он вполне комфортно себя чувствовал, пребывая на разных слоях реальности с пропагандой, всеобщей паранойей и нарастающим напряжением. Ему вряд ли грозило попасть под призыв, он своё уже отвоевал. Оставил там почку, которая пусть и не победила бы в конкурсе самых здоровых органов, но обещала вполне себе прослужить хозяину ещё лет пятьдесят. Взамен получил медаль (приятно, но хотя бы по массе заметно уступает почке) и кратковременное признание в качестве фронтового писателя. Теперь лёгкое отношение к жизни осталось, а вот пиздецов, на фоне которых небрежный юмор смотрелся выигрышно и мог бы продаваться, уже не было. Зато были работа, семья, прогулки налево, тихие вечера в компании алкоголя и таких же разгильдяев. Будни среднего мужчины, вне зависимости от того, катится его страна к развалу или нет.
Парк-Лейна это вполне устраивало.
И пусть тревожные отголоски очередного "предотвращён очередной теракт бла-бла осуществлённый при поддержке властей Китайской Республики бла-бла-бла принято решение об авиаударе по месту возможного расположения баз" пробились даже в его любимый бар, прервав спортивную передачу, он по-прежнему считал, что день проходит неплохо. Пиво было удачным, это уж точно.
Он увлёкся расслабленным трёпом ни о чём с одним из приятелей, затем - с другим. Реплика цеплялась за реплику, не вынуждая всерьёз задействовать мыслительные процессы. Когда старина Тед заторопился домой, а братишка Найнс, покачиваясь, направился к туалету, Конрад окинул зал слегка захмелевшим взглядом.
Люди. Они пили, ели, разговаривали или просто глазели по сторонам. Ничего необычного.
Разве что... В одном из углов Конрад заметил кого-то знакомого.
Сначала в глаза бросилась специфическая усталость, которой отличаются бывшие солдаты, погрызенные войной, от обычных людей. Таких в баре было немало, но... Подёрнутый опьянением рассудок всё же выудил нужное имя и соотнёс его с наблюдаемой фигурой.
Адам Гримм. Ну надо же, а поговаривали, что он помер.
Всякое, конечно, возможно за двенадцать лет, но было приятно увидеть боевого товарища живым.
Конрад тут же забыл об отошедшем собеседнике и направился к Гримму. Не спрашивая, он подтянул стул поближе к его столику, уселся. С преувеличенным старанием опустил на столешницу левый кулак, на него - правый, пристроился подбородком на получившуюся конструкцию. Какое-то время помолчал, глядя на экран над барной стойкой. Очередная врезка новостей, на этот раз военные учения. Ну да, после "профилактического авиаудара" нужны будут боеспособные ребята. Очень, очень много.
- Зря ты на встречу полка не пошёл, - сказал Конрад негромко, будто подхватывая давно длящийся разговор после паузы. - Нормально посидели, почти культурно. Много кто припомнил добрым словом нашего мрачного формировщика фарша и собирателя паззлов, - с этими словами он выразительно щёлкнул себя по основанию шеи, на которую из-под ворота выползал глубокий белый шрам.
Гримма всерьёз можно было назвать гением - он вытащил с того света столько ребят, сколько иные командиры за всю жизнь не гробили. Конрада он собрал из нескольких Конрадов, иначе не скажешь. А шрамы - фигня. Были бы деньги и желание - заровнял бы. Так нет, то, как охали девочки, когда видели их, даже льстило. И как касаются - нежно, трепетно, будто неловкое движение может причинить боль. Во всём есть плюсы.
Особенно в том, чтобы выжить.
- Эй, Том! Вот этому парню вся выпивка за мой счёт, лады?
Конрад ухватил за локоть официанта и несколько раз ткнул его в сторону Адама, будто нашкодившего котёнка.
- Знаешь, Том, - продолжил он, начисто игнорируя ответное "ты б за себя расплатился, мурло бородатое". - Этот парень мне жизнь спас. Вот взял и спас. Так что пусть теперь хоть упьётся, заслужил.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/001432ee537f2e670ebbd0f3fe616b22.jpg[/AVA][SGN]https://49.media.tumblr.com/521b664b51af5ec34384ae9fbebe3873/tumblr_nj72m6OAys1sg75a4o1_250.gif
[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-04 06:12:06)

+3

3

Первые несколько секунд он сидел, точно громом поражённый. Смотрел, не моргая; только выпрямил от удивления поджарую длинную спину, точно змея, поднявшаяся над землёй.
Не верил.
Конрад. Конрад. Конни.
Всё те же взъерошенные лохмы волос, всё то же мальчишеское озорство в глазах, прятавшее навсегда засевшую глубоко в зрачках боль — оскал пережитой войны. Ни морщины, ни полученные раны, казалось, не могли прибавить Конраду возраста. В выражении его лица было что-то от хитрой улыбки дикого динго. Любимец женщин, душа компании. И Адам — с возрастом всё больше ставший походить на старого грифа, молчаливый, угрюмый, нелюдимый, — в армии остальные всегда сторонились его общества.
Не то, чтобы сослуживцы Гримма не любили его или не были ему благодарны за то, как ловко он орудовал скальпелем, занимаясь починкой их изувеченных в боях туш. Просто от него слишком сильно разило смертью.
И всё ещё — слишком сильно.
Конрад показывает бледный рубец над воротом одежды. Адам узнал бы этот шрам из тысячи. Из многих тысяч. Бог создал Коннни целым и неделимым. Война превратила его тело в плохо оформленную массу плоти и костей. Адам собрал его практически заново, — и теперь Конрад может считаться в равной мере божьим творением и его, Адама, собственным.
Щедрость Конни всегда растёт пропорционально степени его охмеления. Привстав, Гримм мягко нажал ладонью на предплечье товарища, вынуждая его отпустить чужой локоть.
— Том, верно? — обратился он к официанту, посмотрев на него в упор. — Не беспокойтесь. Нам пока ничего не нужно. Идите, пожалуйста.
Парень ушёл. Адам сел на свое место.
— Я больше не пью, Конни, — с нарочито виноватой улыбкой извинился он. Сказать Конраду «я больше не пью» всё равно что сказать обычному человеку «я больше не дышу». — Здоровье подводит.
Словно в подтверждение его слов из горла вдруг начал рваться мучительный, влажный кашель. Адам достал из нагрудного кармана платок, машинальным, выученным движением приложил его к губам и отнял почти тут же, скомкав в кулаке, чтобы не дать Конраду заметить россыпь алых капель на белоснежной ткани. Убрал грязный платок обратно в карман.
— Не пью, но всё ещё продолжаю иногда выползать в подобные места. Старые привычки неискоренимы. — На столе перед Адамом стоят стакан с минералкой и чистая пепельница. Странный набор для завсегдатая таких заведений. Конраду не стоит знать о новых «привычках» Адама, которые раз за разом приводят его сюда. Людные места притягивают Гримма, как магнит: даже сейчас его взгляд медленно скользит по толпе, уходя в сторону; но неизменно возвращается к точке отсчёта — лицу собеседника. — Правда, удаётся всё реже. Много работы. У меня теперь своя клиника.
«Где ты был всё это время? Чем занимался?» — вопрос, не слетев с губ, повис в воздухе. Положив руки на стол, Адам собрал в замок узловатые пальцы. Задумался, словно вспомнив что-то; потом ввернул тихо, оборвав установившуюся паузу:
— Я читал твою книгу.
И ничего больше. Ни похвалы, ни осуждения. Никакой оценки. Факт свершившегося, не более. Но нужно хорошо знать Адама, — а Конни знает, — чтобы понимать: одно упоминание об этом уже само по себе знак глубочайшего одобрения.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707213.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

4

- Даже так? - спросил Конрад, когда официант поспешил подальше от их столика. Беднягу Тома можно было понять: пусть Адам изъяснялся безупречно вежливо, непривычных людей обычно отпугивала мрачная нотка, подразумеваемая под всеми этими "пожалуйста" и "будьте добры". Может, ему просто никто не сказал, что стоит не так пристально глядеть при этом на собеседника. Может, ему было плевать.
В общем-то и похрен. Он не становился от этого менее золотым парнем - вот ни на карат.
- Да, здоровье - это аргумент.
Сам Конрад не слишком прислушивался к рекомендациям по уходу за своим организмом, пока ничего не отваливалось, но мог понять тех, кто исповедует другой подход. К тому же Гримм зашёлся в приступе кашля, и звучало это нехорошо, словно ему в грудь вонзили штык и несколько раз провернули. Взгляд Конрада стал серьёзней - на секунду, что он фиксировался на лице Адама, сотрясаемого в краткой и явно мучительной борьбе с самим собой. Судя по обречённому терпению и отточенности, ощущающихся в манипуляциях с платком, этот кашель терзал Гримма уже давно и стал неотделимой частью существования, как приёмы пищи или моргание. Разве что гораздо более неприятной.
Однако Парк-Лейн никак не прокомментировал и не стал задавать вопросов. Раньше - может, и влез бы. Но военные годы приучили к тому, что для сохранения оптимизма и хороших отношений лучше иногда остановиться в нескольких шагах от любопытства.
Так они и остались сидеть за пустым столом, над которым раскинуло потрёпанные крылья общее прошлое. Его дыхание над плечом делало многие разговоры ненужными.
- Клиника? Классно. Процветает, в другое не поверю. Ты всегда пахал, как проклятый, такое не остаётся безнаказанным.
Поймав проходящего официанта, Конрад попросил стакан воды и себе.
Услышав, что Адам ознакомился с книгой, он был смущён и горд одновременно; при всей любви к себе и отменной самооценке за эти годы он не привык ко встречам с читателями "Привет, оружие". Белозубо разулыбавшись, он потёр шею и тоже погрузился в изучение рук Адама. Рабочий инструмент хирурга, его визитная карточка. Даже не удавалось прикинуть, сколько человек - нет, сколько центнеров внутренностей и страдания - прошло сквозь эти жилистые руки с выпуклыми венами.
Конрад отвёл взгляд.
- То есть ты теперь знаешь, кто стоял за тем эпохальным похищением спирта из медчасти. Каюсь, каюсь, - звучало не слишком виновато. Как правило, основной причиной для раздражения в адрес Парк-Лейна была именно его святая уверенность, что на него невозможно сердиться. - Но тебя должно утешить знание, что всё пошло на нужды благотворительности.
Он подкрепил свои слова звонким чоканием двух стаканов, которое было оттенено шипением минералки. Приложился, жадно прокатив воду по глотке.
Большинство из тех, с кем была распита тогда добыча, не пережило следующей атаки. Но в книге Конрад упоминал только тех, кто был жив в настоящий момент, а потом все эти отличные ребята просто исчезали со страниц "Привет, оружие" - по одному или группами. Их смерти хотелось вспоминать только в одиночестве.
- Ну, а вообще я то там, то сям. То частный бизнес, то работаю "на дядю", то ещё что. Всё становится скукотой рано или поздно. Что ещё? Женат, - Парк-Лейн развёл руками, будто сам не понимал, почему на пальце даже не наметился след от обручального кольца. - Больше ничего не написал. Почка работает как часы, только что не тикает. Рад, что мы встретились. Такая сводка новостей.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/001432ee537f2e670ebbd0f3fe616b22.jpg[/AVA][SGN]https://49.media.tumblr.com/521b664b51af5ec34384ae9fbebe3873/tumblr_nj72m6OAys1sg75a4o1_250.gif
[/SGN]

+3

5

«Дом, семья, работа» — три слова, складывающиеся в магическую формулу примирения с бытием. Пока остальные тонули в ворохе графиков и теорем, Конрад предпочитал практиковаться. Он не теоретизировал жизнь — он занимался ею: здесь и сейчас.
Конни повезло, очень повезло. Половина его боевых друзей похоронены в окопах; вторая — гибнет под гнётом кошмарных воспоминаний и осознания собственной ненужности, медленно спиваясь от безысходности. А он выплыл, — и всё ещё уверено держит голову над водой, непотопляемый «Конни-никогда-не-опускай-подбородок».
Не сказать, чтобы Адам завидовал своему товарищу. Мир склянок и пробирок, стерильных запахов операционной и тучных медицинских справочников, прозрачный герметичный мир, в котором Гримм давно уже огородился от всего света, был ему куда понятнее и доступнее, нежели простые мещанские радости вроде прогулок в парке по выходным и рождественской индейки в кругу любящих домочадцев. 
Но всё же он не мог не восхищаться такой стойкости. Жизнь била в Конраде ключом. Била ключом. Как кровь из вспоротой артерии.
Адам моргнул.
— Я верю, ты ещё что-нибудь напишешь, — высказал он вескую надежду, с такой не оставляющей сомнений уверенностью, с какой говорил своим обречённым пациентам: «вы проживёте ещё много лет». — Обязательно напишешь, Конни.
Они снова стукнулись стаканами; осушив в один глоток свой, Адам на мгновение зажмурил глаза, ткнувшись переносьем в изгиб острого запястья. Ему действительно нездоровилось. От волнения пульс участился, в голове начало шуметь. Много лет Гримм убивал в себе всякие человеческие эмоции; теперь, кажется, настало то время, когда они могли убить его.
Ведомый каким-то необъяснимым шестым чувством, Адам догадывался: если сегодня он позволит Конраду уйти, призрачный шанс, почти воплотившийся в реальность, шанс совершить то, к чему он шёл столько лет, ускользнёт от него навсегда. Он просто не может его отпустить.
Адам заставил себя открыть глаза. И, кажется, даже улыбался, когда, прочистив горло, заговорил опять:
— Я тоже очень рад. Вот что: почему бы нам с тобой не продолжить где-нибудь в другом месте? Я хочу пригласить тебя к себе, Конни, — пояснил Гримм. — Посидим, поболтаем. Вспомним то хорошее, что было. Угощу тебя отличным виски. Хоть сам я и не пью, но для гостей у меня всегда найдётся. В особенности для тебя.
Пустой стакан с тихим стуком опустился на стол. Ладонь Адама неподвижно лежит на столешнице; от мучительного желания сдвинуть её на несколько дюймов в сторону, чтобы цепко и голодно сжать чужое запястье, пальцы становятся будто каменные.
Доктор Гримм никогда не отвечает на дежурные рукопожатия коллег. Едва ли терпит, если кто-то из немногочисленных знакомых пытается дружески похлопать его по кряжистому сутулому плечу. Последний раз он дотрагивался до живого человека, не прикрученного намертво к операционному столу, когда неделю назад лежал в одной постели с очередным безликим любовником, с которым свёл случайное знакомство после вот такого вечера в баре. Именно в мужских туалетах баров можно наткнуться на многочисленные приглашения «приятно провести досуг», снабжённые номерами телефонов, — стены кабинок хранят эти полустёртые свидетельства чьей-то бесконечной распущенности и такого же бесконечного одиночества. Некоторые являют собой не более, чем набор цифр, оставленных рукой недалёкого шутника. Но чаще всего, наугад выбрав один из номеров, можно сыскать себе неплохое развлечение на ночь.
Адаму не известно, кто в следующий раз позвонит по номеру, который он набрал тем вечером. Зато он точно знает, что на той стороне никто уже не возьмёт трубку.
...Адам не любит чужих прикосновений. Сейчас же ему самому хотелось крепко обнять Конрада. Вдохнуть его запах — просто чтобы удостовериться, что запах этот действительно принадлежит тому человеку, которого сквозь дымку прошлого рисовала ему память.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707213.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

6

- Пожалуй, эта штука слишком крепкая, тебе хватит на сегодня, - сказал Конрад.
Сложно было не обратить внимание на болезненный вид Гримма. Он не столько похудел, сколько ссохся, напоминая упрямое дерево, что так и не оправилось после удара молнии, но ещё живущее. Зато взгляд будто вобрал в себя всю силу, что потеряло тело. И улыбка осталась прежней, искупающей кажущееся отсутствие интереса к целым и здоровым людям.
- От таких предложений не отказываются. М-м-м, вечер воспоминаний, красота.
Конрад разулыбался, как пёс, предвкушающий прогулку.
Чтобы Адам Гримм добровольно пускал кого-то в свою раковину - это ж надо. Должно быть, действительно рад встрече, курилка, пусть и проигнорировал недавнее собрание фронтовых товарищей.
Нельзя было упускать шанс хоть немного сточить камень его обособленности от людей. И, пусть об этом думать не хотелось, Адама стоило довести до дома. На всякий случай, мало ли.
Стоимость минеральной воды начисто затерялась среди кружек пива, которыми Парк-Лейн скрашивал вечер себе и щедро угощаемым приятелям. Расплатившись, Конрад и Адам двинулись к выходу.
Пропустив друга вперёд, Конрад остановился на пороге. Обернулся на заполненный людьми и гулом зал, вдохнул запах сигаретного дыма, алкоголя и чужих, отпущенных на свободу, забот. Кто-то предпочитал вылазки на природу, кто-то ратовал за полезность горного воздуха, кто-то не мог жить без моря и аромата соли. Не отрицая приятность всего вышеперечисленного и с радостью принимая участие в любых видах отдыха, Конрад, однако, считал своей лишь атмосферу баров и пил её полной грудью.
Найдя взглядом совсем позабытого Найнса, он широко отсалютовал ему, прощаясь, и вышел. Дверь закрылась, отсекая его от зала, - закрылась с неожиданным грохотом, будто возвещая о чём-то.

- А неплохо у тебя идут дела, неплохо, - протянул Парк-Лейн одобрительно.
Он окинул взглядом дом, тяжестью и мрачной значительностью напоминающий усыпальницу древнего короля, присвистнул, перекатился с пятки на носок и обратно.
По меркам страны, ещё не оправившейся от военных тягот, Гримм жил ну совсем роскошно. Кому-то вроде Конрада пришлось бы продать максимум органов, без которых можно выжить, а потом ещё долго-долго пахать без продыху, чтоб так поселиться.
Такси, привезшее друзей за черту города, где обитал Адам, скрылось вдали. Вокруг - ни души, никаких признаков другого жилья поблизости. Видимо, за эти годы потребность Гримма в обособлении разрослась до неприличия. Ну, если финансы позволяют, почему нет.
- И кстати, не хотелось бы, чтоб ты думал, что мне от тебя нужно только виски. Так вот, воспоминаний я тоже хочу.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/da341a9759df7eec5251c6c225b65a4e.jpg[/AVA][SGN]https://49.media.tumblr.com/521b664b51af5ec34384ae9fbebe3873/tumblr_nj72m6OAys1sg75a4o1_250.gif
[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-05 20:07:11)

+3

7

— Воспоминаний, — задумчиво бросил Адам в пустоту перед собой, делая очередной шаг.
Старая лестница, такой ширины, что больше приличествовала парадной дворца индийского раджи, убегала в темноту над головами мужчин. Половицы скрипели под ногами, словно клавиши пианино, нестройным тактом.
Когда Адам только въехал сюда, здесь царило тоскливое запустение. Всюду грязь, пыль и паутина по углам, чердак оккупировал выводок нетопырей. Может быть, в иные времена огромное чудовище, раскинувшее в гуще хвойного леса два широких крыла, поражало взор великолепием архитектурного замысла и роскошью убранства; но прежние его владельцы сошли в могилу все до одного, и дом простоял много лет в глуши, обветшалый и никому не нужный, — точь-в-точь как сам Гримм после войны. Особняк достался Адаму практически за бесценок; а вот на то, чтобы придать ему вид хоть какой-то обжитости, ушло много денег и времени. И если второго у Адама нередко бывал дефицит, то о первом он давно не заботился. Каждая хваткая девчонка из провинции знает — нет лакомей жениха, чем успешно практикующий врач. Настоящая находка для женщины: пропадает на работе, а деньги сами текут рекой. Богаче только владельцы транснациональных компаний и поп-звёзды с глянцевыми лицами.
Кто бы знал, чего стоило это богатство.

— Воспоминаний, — повторил Адам, неспешно поднимаясь вверх — будто старик, бережливо расходующий те крохотные искры жизни, что приводили в движение его изношенные мышцы и суставы. Не оборачиваясь, он вслушивался в дыхание Конрада, отмечая, что тот ничуть не утомился. В отличие от него самого. — А ты помнишь, с чего всё началось, а? Помнишь нашу школу? А нашу учительницу английского? Как бишь её звали? Миссис Эйвери?.. Да, кажется, так. Помню, она всегда ставила меня тебе в пример, и тебя это жутко злило первое время. «Конрад Парк-Лейн, — скребущий, точно ветвь по стеклу, голос Гримма отлично передавал дребезжащее старческое звучание надменной чопорной кошёлки, — будьте так милостивы: возьмитесь за ум! Всего десять строчек из Байрона — неужели это такое неподъёмное усилие для вашей памяти? А вот Адам...» Однажды ты всё-таки не выдержал и решил восстановить справедливость. Прямо на школьном дворе, после уроков. Ты мне тогда нос расквасил. Но и я не остался в долгу.
Колючий смех походил на карканье больного ворона. Адам продолжал нелёгкий подъём, а лестница будто и не думала кончаться.
Один раз ему пришлось сделать остановку, чтобы передохнуть. Секунд тридцать Гримм стоял, замерев в пролёте и держась за выгнутое ребро перил, ставших точкой опоры для уставшего тела. Жилистая белая рука выползла из-под рукава пиджака, такая же высохшая и носившая следы разрушительного действия времени, как блестевшее местами облупившейся лаковой поверхностью дерево под его пальцами.
Вперёд. Ещё немного.
— А помнишь, как весь полк траванулся просроченным пайком? Мне повезло — я тогда был на операции. Вернулся — а вы сидите по кустикам, будто куропатки на яйцах.

Малиновая с чёрным узором, как спина китайского дракона, дорожка мягкого ковра привела их в просторную комнату на втором этаже.
— Располагайся, — гостеприимно махнул Адам рукой, указав на кресла в глубине комнаты, позади которых чёрным зевом зиял потухший камин. Адам хлопнул в ладони — по обеим сторонам от камина вспыхнули кристаллами матового стекла два светильника: окружающая обстановка виделась тусклой, подёрнутой оттенком пожухлого льна, словно картинка старого кинопроектора. Тяжёлые тёмные шторы на окнах, как сложенные крылья летучей мыши, не позволяли солнцу проникнуть внутрь. Как и всякий человек, занятый умственным трудом и редко бывающий на свежем воздухе, Адам плохо переносил естественное освещение: от него нестерпимо болели глаза.
— Я за выпивкой, — известил Гримм товарища, удаляясь в сторону коридора. — А ты осмотрись пока.
На кухне он достал два округлых бокала, плеснул туда виски. В один подмешал безвкусный белый порошок из маленького пузырька без этикетки, который взял из шкафчика над мойкой. Дружелюбная улыбка, которую Адам демонстрировал Парк-Лэйну, потухла в опустившихся углах губ. Пальцы больше не дрожали от слабости, движения были точны и скупы, в груди в один миг стало привычно пусто и холодно — как перед очередной операцией.
Возвратившись в комнату, Гримм поставил бокалы с бутылкой на столик меж кресел. Занял то, что стояло справа, взял свой бокал в руку. Посмотрел на Конрада и пожал плечами, обведя взглядом свою помпезную обитель:
— Так и живу.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8679565.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+2

8

Подъём по лестнице оказался долгим и мучительным. Каждая ступенька была своего рода победой. Адам каждый день совершал охрененное число побед, только чтобы добраться до дивана.
- Помню, ох, как помню. Старая недобрая миссис Эйвери и её крайне странный парик. Вроде бы мы прозвали его Бинки?
Не раз и не два Конраду пришлось отсекать естественные человеческие побуждения: подхватить Адама под локоть, позволить на себя опереться. Но всё же он не лез. Помнил себя после ранения: месяцы восстановления, ежедневной, ежесекундной борьбы с собственным телом, которое разучилось выполнять простейшие действия. Жуткий контраст между воспоминаниями, знанием, что мог раньше, и печальной действительностью. Желание, чтобы окружающие волшебным образом не замечали этого. Их помощь пусть и облегчала жизнь, отдавала горечью.
- Да-а, знатно мы тогда подрались. А всё Байрон виноват. Вообще сволочь он.
После той драки девятилетний Конрад с удивлением обнаружил, что у странного пацана с первой парты есть что-то помимо способности вызубривать любую бессмысленную муть и подразумеваемой ленточки через плечо "Любимец учителей, Авотадам Гримм". Например, крепкие кулаки и внутренняя остервенелость. За эту полезную информацию Конрад заплатил выбитым зубом и безнадёжно неотстирываемой изодранной формой. Хотя ещё много лет прошло, прежде чем он уверенно отнёс Адама к стану отличных ребят.
- У, не напоминай, - сказал Конрад, с облегчением продолжая путь. Пока Адам отдыхал, он не знал, куда себя девать. Конечно, в доме Гримма было куда попялиться, но. Очень но. - Даже сейчас потроха скручивает. А помнишь: потом, когда все оклемались, ещё неделю лучше было не сходить с дороги - или очень, очень смотреть, куда ступаешь. Если б нас разбили наголову тогда - мы бы во всех смыслах просрали войну.

Оставшись в комнате наедине с самим собой, Конрад прошёлся, осматриваясь, как турист в незнакомом городе. Здесь царила роскошь, обряженная в тёмные цвета.
Полированная громада шкафа отразила его собственный силуэт, смазывая очертания и зачерняя тени. Камин дохнул запахом старого пепла и жалобой на промозглые вечера. Выглянув в окно из-за шторы, Парк-Лейн смог полюбоваться на недвижный строй деревьев, будто осаждающих дом.
Послевкусие от этого всего оставалось странное. Будто Адам медленно, сосредоточенно хоронил себя, собирая в месте своего упокоения лишь дорогие и долговечные, тяжеловесные вещи, которые могли бы сопровождать его в посмертие - всегда и ещё чуть дольше.
Ну, у него всегда были странные вкусы.
Адам вернулся, идеально дополнив собой мрачную обстановку. Казалось, этот дом-курган нарос вокруг него, подстраиваясь под владельца каждой плиткой паркета.
- В Дракулу играешь на досуге?
Конрад бескомпромиссно сграбастал себе оба бокала - Гримму в самом деле не стоило пить. А так и продукт не переводится, и Адам цел.
Янтарная жидкость облизывала стенки бокалов, чутко реагируя на каждое движение. Полюбовавшись её медленным, исполненным достоинства танцем, Конрад уселся в свободное кресло. С наслаждением откинулся на спинку, вытянул ноги. Отпил из бокала, совсем чуть, лишь знакомясь с напитком.
Волнующий богатый вкус, играющий переливами слоёв. Не виски, а песня. Адам по обыкновению не скупился.
"А помнишь самое начало этой военной шарманки?" - сказал бы Конрад, если бы не был собой, если бы любил концентрироваться на неприятном, если бы думал, что Адаму хочется вспоминать такое.
Все эти вчерашние курсанты были совершенно охреневшими, ничего толком не было известно даже о том, действительно ли началась война, офицеры только и знали, что орать и угрожать. Первая же крупная стычка с врагом стала тем ещё месивом. Работникам полевого госпиталя пришлось тогда не легче - раненые и умирающие лежали даже в коридорах. Итогом стало попадание бомбы в здание госпиталя.
Смерть изрядно повыделывала коленца вокруг Гримма и Парк-Лейна, а потом милостиво отпустила их, сочтя неподходящими партнёрами.
- А помнишь, нам по ошибке доставили груз, предназначенный кинологам? М-м-м, те консервы. Посолить, поперчить - и блеск. Чуть ли не самая вкусная штука, что я ел в те времена. Ещё, помню, на меня за что-то люто взъелся майор и я неделю из лазарета не вылезал. Как ты там назвал тот диагноз, трёхсторонний аппендицит или что-то в том духе? Да мне его вырезали ещё в старшей школе, но я-то что, я не врач, поэтому молчал. Или как ты попал под обстрел, а сам больше волновался о сохранности медикаментов в сумке, чем о своей шкуре?
Он так увлёкся всеми этими всплывающими в памяти случаями, что позабыл о выпивке. Но, поймав взгляд Адама, обращённый на бокалы, тут же исправился. Принялся отпивать то из одного бокала, то из другого, исправно исполняя обязанности за двоих.
- Ещё школьное вспомнилось. Как примерно после той драки во дворе нам пришлось играть в идиотском спектакле. Ну и задали мы жару, а? Вряд ли подмостки лучших театров видали более реалистичную схватку... этих, как их?.. Помнил же. А, Тибальта и Меркуцио. Глаз мне тогда еле-еле спасли. Кто ж знал, что деревянные мечи можно сделать такими острыми? Ну, помимо нас.
В тишине этой комнаты, обставленной в стиле роскошной угрюмости, было особенно заметно, что речь Конрада замедляется, а мысли путаются. Он делился воспоминаниями с прежним энтузиазмом, но его голова начала клониться к плечу. Поначалу он одёргивался, встряхиваясь и подхватывая историю на полуслове, но по венам вместо крови текла лишь усталость - блеклая, водянистая. Сил сидеть прямо уже не было.
Темнота клубилась, пульсировала новыми смыслами и оттенками. Она проникала в голову и расплывалась по ней изнутри - медленно, но неотвратимо. С едва слышным гулом и пляшущими перед глазами мушками. Они так мельтешили, было трудно даже разглядеть сидящего напротив Адама.
Впрочем, даже если б и не они, Конрад бы вряд ли увидел друга. Веки стали тяжёлыми - каждое будто могильная плита. Не поднять.
- О чём я?.. Извини. Что-то я... странно...
Язык не слушался. И он, и собственный голос ощущались чем-то чужеродным.
Конрад прикрыл глаза, намереваясь всесторонне обдумать это необъяснимое обстоятельство. И обмяк в кресле, сполз на подлокотник.
Свесившаяся в сторону рука дёрнулась, повинуясь затерявшемуся сигналу от мозга, безвольные пальцы сжались на секунду. И вновь расслабились. Конрад спал, слишком крепко, чтобы видеть сны.
[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/001432ee537f2e670ebbd0f3fe616b22.jpg[/AVA][SGN]https://49.media.tumblr.com/521b664b51af5ec34384ae9fbebe3873/tumblr_nj72m6OAys1sg75a4o1_250.gif
[/SGN]

+3

9

Взятый из старомодной вежливости бокал у него немедленно конфисковали, — Конрад, по обыкновению, был трогательно мил и непреодолим в своей заботе, словно самка бегемота, оберегающая любимого детёныша, — и Адаму ничего не оставалось, кроме как слиться с интерьером, расслабленно, с нарочитой демонстративной ленцой откинувшись в кресле. Он почти не говорил: увлечённый калейдоскопом отсветов прошлого в своей голове, Конни уже, по большому счёту, не нуждался в том, чтобы друг его  активно поддерживал разговор — ему достаточно было видеть своего собеседника, ловить его участливые улыбки и одобрительные кивки в перерывах между живописанием очередной байки и крупными жадными глотками. Иногда Адам вворачивал ничего не значившие фразы, вроде «И не говори!», «Да, так оно и было» или отпускал короткий сухой смешок, и его острые плечи мелко тряслись, будто в новом приступе кашля.

Гримм пожалел, что не подсыпал снотворное в оба бокала. Он не был уверен, что правильно рассчитал дозу; организм Конрада, казалось, был способен выпарить из вен любую отраву — будь в бокалах вместо виски чистый спирт, щедро замешанный с самым сильнейшим опиоидом, Конни вылакал бы этот коктейль без особого для себя вреда. Его ничего не брало. Адам всё ещё помнил, как матерился анестезиолог, вынужденный вкатывать повышенную порцию миорелаксантов солдату, упорно пытавшемуся, несмотря ни на что, сверзиться с операционного стола и снова взять в руки оружие. Будь Конни тогда в ясном сознании, возможно, он бы даже счёл нужным принести извинения за то, что оказался таким неудобным пациентом. Но та туша мяса, изуродованная осколками взрыва, не могла ни говорить, ни мыслить. Конрад вспоминал их школьные годы, курьёзные случаи из нелёгких армейских будней, нарочно — как отметил Адам — избегая упоминаний о чёрных страницах пережитой ими войны; мысли Гримма же занимала одна картина — замерев, точно мраморное изваяние и сжав пальцами подлокотник кресла, он видел перед собою залитое кровью лицо Конни и узор его пульсирующих внутренностей, спаянных меж собой жуткой травмой, словно корни столетнего дуба.
Лишь спустя много лет Адам понял, что влюбился в переплетение сосудов, в безупречную схематику органов, похожих на крупные гроздья винограда, которые он осторожно, с благолепным трепетом брал в свои затянутые медицинским латексом руки.
Он полюбил Конни — но не так, как любят самого близкого друга, и даже не так, как мужчина любит мужчину.
Он полюбил его так, как только творец может любить создание своё, чувством глубже эроса и сильнее танатоса, с примесью чистейшего, как белоснежный героин, восхищения его сильным, свободным телом, будто созданным для того, чтобы стать чем-то большим, нежели то, чем задумала его сделать природа.
Переродиться, как заключённая в кокон гусеница перерождается в бабочку.

— Конни?..
Привстав в кресле, Гримм напряжённо всматривался в чужое лицо. Мерно вздымавшаяся грудь Конрада напоминала дремлющую гору, сотрясаемую движением земных пород. Он спал мирно, беззаботно, словно младенец Иисус, осенённый путеводной звездой. Бокалы выпали из его рук, покатившись по ковру, рассыпались янтарные бусы капель, затерявшиеся в длинном ворсе. Голова упала к плечу, и сквозь кожу на шее чётко проступал подрагивающий абрис вены.
Выждав немного, Адам встал с места — медленно, точно шёл по морскому дну, сопротивляясь толще воды, — наклонился и поднял один из бокалов. Взяв полупустую бутылку со стола, он чуть плеснул на дно отдающего тонами дыма напитка.
Силуэт Гримма навис над безвольно распростёртым в кресле телом. Когда он изучающе трогал пальцами щёку и подбородок Конни, прихотливо перебирая знакомые и одновременно неузнаваемые черты, то представлял себе остро отточенное лезвие скальпеля, рассекающее лицевые мышцы.
Всё ещё слыша перед собой ровное, чистое дыхание Конрада, Адам выпрямился. Посмотрел на бокал в своей руке.
«Я больше не пью, Конни. Я больше не пью», — эхом пронеслось у него в мыслях.
Но сегодня можно.
Сегодня ведь вечер воспоминаний.
Адам сделал глоток. Поперхнулся, закашлялся: огненная жидкая муть, лизнув глотку, пошла у него ртом и вылилась обратно в стеклянный сосуд, разбавленная яркой, цвета киновари, кровью.

***

Мягким движением, похожим на взмах кошачей лапы, Адам поднёс ко лбу платок и промокнул проступивший пот. В подвале было холодно, но Гримма то и дело бросало в жар, будто от тропической лихорадки. Размеренной поступью игуаны он прогуливался вдоль стены, держа в опущенной руке нечто, напоминающее длинную массивную трость или шест, каким дрессировщики в цирке загоняют дикое зверьё. Стоило ему огладить большим пальцем выпуклую округлость кнопки вверху, запуская электрический контакт, и на противоположном конце начинали плясать, потрескивая, крохотные синие искры, прорезая сгустившуюся тень за пределами квадрата выжигающего глаза света.

Суровая спартанская обстановка этого мрачного святилища страданий и науки не предполагала ничего, кроме вбитого в бетон железного столба, соединявшего пол и потолок. От столба до самой середины помещения тянулась толстая стальная цепь. Петляя и сверкая в ярком свете перевитым телом, как змея в барханных песках, цепь крепилась к металлическому обручу на шее узника.
От холода во сне Конрад свернулся клубком, совсем как ребёнок в утробе матери — согнув ноги в коленях и подтянув их к груди. Наг и жалок, словно детёныш обезьяны; но так решил бы тот, кто не умел разглядеть и оценить профессиональным взглядом скульптурной гармонии атлетических мышц, не скрытых под наслоениями ткани. На сведённых за спиной запястьях поблескивали кольца наручников.
Избегая вступать в периметр освещённого пространства, Адам ходил взад и вперёд, то и дело постукивая тростью по поверхности стены, выбивая облако извести, как бьёт хвостом оземь дикий тигр, сторожащий осторожную добычу; но в этом бессознательном жесте читалось больше нетерпеливого ожидания, чем раздражения.
Конрад пребывал в состоянии глубокого лекарственного сна уже двенадцатый час. За это время Гримм успел отдохнуть сам, позавтракать и спокойно заняться своими делами. Микроскопический чип на загривке Конни отслеживал в режиме реального времени частоту сердечных сокращений, температуру тела и параметры крови, отсылая данные о малейшие изменениях в колебаниях значений на карманный компьютер Адама. Когда отметки достигли нужных границ, ясно свидетельствующих о скором пробуждении, Гримм поспешно бросил всё и спустился в подвал.

Кому раньше принадлежал затерявшийся в бескрайнем море деревьев особняк, точно сошедший со страниц готического романа? Был ли он фамильной гордостью, век за веком становись свидетелем смены поколений, или причудой чьего-то изобретательного рассудка, созданной специально по образу и подобию лучших образцов давно ушедших столетий? Возможно, городские архивы могли бы приоткрыть завесу тайны; но Адаму не было дела до истории, — здесь, в настоящем, он нашёл себе убежище, в котором его не мог потревожить ни один пришелец из мира вовне. Того мира, откуда Конрад пришёл к Адаму и от которого он теперь надёжно отсечён до самой своей смерти — нагромождением стен, перекрытий, пролётов и скрытых механизмов, составлявших лабиринт, из которого несведущему человеку едва ли возможно сыскать выход без знающего проводника.

Конрад зашевелился; дёрнул ногой, как беспокойный пёс, которому снится, что он кого-то преследует. Веки его дрогнули, приподнявшись, и Адам замер тотчас, готовясь встретиться глазами с чужим взглядом.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8662157.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

10

Конрада вытянули из глубокого чёрного омута сна жажда и холод. Жажда была чем-то естественным и привычным, даже во сне Парк-Лейн понимал, что вчера побывал в баре, где, как часто случалось, перебрал. Но холод... Он пронизывал насквозь, так что казалось, под его воздействием кости стали тяжелей и хрупче.
Просыпаться было тяжело. Беспамятство липло на разум паучьими тенетами, не выпускало. Но Конрад всё же всплывал к реальности, помимо холода он начал воспринимать и другие телесные сигналы, и сну пришлось отступить. Чтобы дать дорогу кошмару.
Открыв глаза, Конрад не смог понять, где он находится. Он дёрнулся всем телом, завозился, ещё одуревший и бессмысленный. С трудом из-за скованных рук и онемения принял сидячее положение. Инстинкты трубили, что всё очень, очень не в порядке.
Последним, что он помнил, были гостиная Гримма, задушевная попойка и приятная тяжесть бокалов в руках. А теперь он был в каком-то подвальном помещении, которого раньше точно не видел.
Слепящие лампы с хирургической безжалостностью освещали неприглядную реальность. Бетон пола, дышащий безысходностью. Тяжёлую цепь, неохотно ворочающуюся от резких рывков. Лишённого одежды человека, из-за сложной сети змеящихся шрамов по всему телу, из-за этой скрупулёзной картографии жутких ран кажущегося жертвой долгих пыток.
Хриплое дыхание не умещалось в груди, вены жглись адреналином, мышцы сотрясала нервическая дрожь, замешанная на холоде и стрессе.
Конрад нихрена не понимал, что происходит, и это ему совершенно не нравилось.
Что-то случилось во время их с Гриммом вечера воспоминаний? На них напали? Кто и зачем?
Наверное, из-за Адама. Он явно богат, кто знает, кому он перешёл дорогу и кто мог захотеть его денег. За собой Парк-Лейн не помнил ни единой причины, по которой его вдруг могли похитить и засунуть в этот каменный мешок. Значит, дело в Гримме. Хреново, его здоровье вполне может не перенести похищения.
Оборвав мысль на середине, Конрад вскочил. Цепь моталась дополнительным ярящим грузом. Руки что-то удерживало за спиной.
Напрягая мускулы, вложив всю свою силу, Парк-Лейн попытался разорвать помеху. За время сна он сильно отлежал правую руку, и она теперь взрывалась тысячей муравьиных укусов. Плевать, плевать. Попытки продолжались. Кожа на запястьях горела огнём, сухожилия трещали.
Только что ему было холодно, теперь он весь взмок от бесплодных усилий и ярости.
- Дерьмо!
Крупные капли пота обводили вставшие дыбом волоски на загривке, затекали под ошейник, сдавливающий шею угрозой. Играли на жёстком свету солёными бликами. Прокатывались по выпуклым рубцам и подстраивались под их рельеф, чтобы двигаться дальше. Жгли ободранные запястья.
Конрад дышал жаром и гневом, как ядерный реактор за секунды до взрыва.
Ногой прижав цепь к полу, он попробовал порвать ошейник. Тянул и дёргал, до хрипов и выкатывающихся глаз, до подступающей темноты с красным брюхом. Тянул и дёргал, бесполезно, но необходимо - всё его существо требовало немедленной свободы. Лишь едва не придушив себя, он вынужден был сбавить обороты.
Замер на месте, подобравшись, стараясь взять себя в руки - всего себя, с шарашащими эмоциями, со свистящим дыханием, с полным непониманием и растерянностью, с загнанным собачьим рыком. Было тяжело, неимоверно. Всё равно что пытаться грозу упаковать в чемодан. Но всё же Конрад смог, пусть это и далось ему болезненной судорогой и спазмом в груди.
Только тогда он понял, что не один. Поодаль стоял человек и глядел на него.
Чересчур яркий свет выедал глаза, но всё же Парк-Лейн, болезненно сощурившись, узнал его.
- Адам? Что это, мать твою, за шутки?!
Адам Гримм. Целый и невредимый. Свободный.
Всё та же сухощавая фигура, полная острых углов, будто собранная из секундных стрелок. Всё то же значимое спокойствие. В этом зловещем подвале, на фоне голого скованного Конрада с перекошенной рожей, страшного в своей непримиримости, он казался осколком цивилизации и современного разума, невесть как попавшего в века рабовладельчества.
- Какого хрена тут вообще происходит?!
Может, и стоило порадоваться тому, что Адам не подорвал окончательно здоровье ночёвкой на голом бетонном полу, но вот не получалось ни разу.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/56f6525196dc7c97881e5460f3ea4386.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-08 01:29:38)

+4

11

Ответом Конраду была кроткая улыбка, с какой, бывало, доктор Гримм терпеливо разъяснял своим нерадивым пациентам, почему после операции на поджелудочной железе не стоит налегать на пончики и картошку фри.
— Ты у меня в гостях, Конрад, — напомнил Адам своему растерянному товарищу, беспринципно, как товар на рынке, ощупывая взглядом его вырезанную в ослепительном свете ламп фигуру.
Поэтому он так прекрасен. Дрожащий от напряжения, взбешённый, выбившийся из сил в приступе отчаянной борьбы с несвободой, но всё ещё непокорённый. Пленённый цепями дикарь родом из девственных джунглей Амазонии. Даже будучи лишённым всякого шанса вырваться из неволи, Конрад не собирался отступать. Его мускулы через тончайшую паутину сосудов наливались кровью пополам с яростью, которой он в одно мгновение готов был растоптать возможного врага.
Адам двинулся ему навстречу бесшумной, мягкой походкой, не сводя птичьих цепких глаз с чужого лица.
— Ты словно животное, — тихо, с ноткой восторга, оценил он, — большое, глупое и агрессивное.
Отведя руку с зажатой в ней палкой за спину, Адам равномерно сокращал дистанцию, переставляя свои худые как циркуль ноги с осторожностью идущего по углям факира. Ему казалось, что он входит в загон к степному мустангу, никогда не знавшему прикосновения наездника. Конни был сбит с толку происходящим, но до последнего не чувствовал в приближающемся к нему человеке угрозы. Адам сверлил его в упор настороженным взглядом — Конрад отвечал тем же: но в глазах его читались скорее недоумение и злость, нежели страх. Адаму был отчётливо виден рельефный узор его кожи, блестевшей солёной росой. Яркий, льющийся с потолка свет совсем не беспокоил Гримма: он свыкся с его слепящим сиянием лет двадцать назад, когда стал проводить в операционной и больничных коридорах больше времени, чем в стенах родного дома. Бывало, когда вошедшее в зенит солнце застигало его врасплох на улице, Адам становился беспомощен и незряч, словно сбросившая шкуру змея; но в искусственной белизне галогеновых звёзд обладал зрением орла.
Наконец, Конрад неуверенно отступил, сделав шаг назад. Изящным движением фехтовальщика Гримм совершил в его сторону точный, неуловимый выпад: примерившись, он коснулся плоско срезанным металлическим концом центра солнечного сплетения — треск, разряд, ощущаемая в окружающем воздухе вибрация; мучительно выгнувшись в судороге, Конни рухнул на бок. От бетонного пола поднялась туча грязно-белой пыли. Конни хрипел, бился в её оседающих на теле волнах, точно выброшенная на берег рыба, — тяжело и глухо бряцала цепь, сверкал гладким полумесяцем стальной обруч на вздувшейся венами шее.
Его ещё трясло от жутких спазмов, когда Адам, размахнувшись, обрушил на его ноги — мощные, тренированные ноги олимпийского атлета — первый страшный удар. Второй не заставил себя ждать, за ним последовал ещё один; потом они слились в бесконечную симфонию противостояния живого и неживого. Каждый раз всё повторялось с неотвратимостью раскачивающегося маятника: свист рассекаемого воздуха — тупой звук сминаемой плоти, треск разорвавшегося сухожилия или хруст переломившейся кости — частое дыхание Адама, и снова очередной замах.
Утомившись, Адам опустил руки вдоль туловища, устало сгорбив плечи. Впалая грудь короткими толчками вбирала окутывавший холодом лёгкие воздух, со лба лилось градом. Прядь чёрных волос выбилась из аккуратно уложенного пробора, упав на глаза. Чуть подрагивающей рукой Гримм снова достал влажный от пота платок из кармана и обтёр им лицо.
Он не обладал достаточной силой, чтобы нанести Конраду серьёзную травму с первого удара, и враз обессилел с непривычки от изнуряюще длительного физического усилия, — несмотря на то, что сегодня пребывал в гораздо лучшей форме, чем накануне вечером. Утром Гримм принял лекарство — вынужденная мера, к которой он прибегал неохотно и лишь в случае насущной необходимости. Таблетки позволяли Адаму чувствовать себя лучше, работать и походить на человека, а не на бледный зловещий фантом родом из гофманской сказки; но отнимали драгоценные крупицы жизни, и без того сокращая отведённое болезнью время.
С палки капало. Серебристая её поверхность была поедена переливающейся винными тонами кровью, будто её обернули в красочную фольгу, неровно разорванную по краю. Отдышавшись, Гримм принялся с методичностью патологоанатома подсчитывать и оценивать нанесённые жертве увечья. Разрывы мышц на внутренней стороне бёдер и голеней, перебитые стопы, расплющенные ахилловы сухожилия, размозжённые суставы и расколотые кости — Конрад был как перееханная колесом автомобиля ящерица: от коленей до пальцев ног — сплошная кровавая каша.
И всё же, как бы ни был ужасен его вид, скончаться от полученных травм ему не грозило. Гримм был слишком избирателен в своей жестокости; и слишком долго готовился к этому моменту.
Он знал, что делает.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8662157.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

12

- Что происходит? - повторил Конрад.
Он пытался совместить в голове: собственное положение, кандалы на руках, цепь на шее, промозглый подвал, вчерашний вечер, ускользающую, но добрую улыбку Адама, годы знакомства и взаимовыручки. Паззл рассыпался с лиственно-осенним шелестом.
Это всё попросту не могло происходить. Дурацкая шутка. Наверняка в густом мраке вне освещённого участка спрятались их с Гриммом сослуживцы, допившиеся до прекрасной идеи: а давайте поглядим, как Конни пересрёт. Да, только так.
Так ведь?
Адам приближался. Наливаясь напряжением, Конрад стоял на месте, пронзая его взглядом. Он всегда знал, что сильнее приятеля. Даже до того, как неведомая болезнь вонзила в Адама свои зубы. Даже до войны, когда один стал морпехом, а другой - врачом. Это всегда подразумевалось. И даже сейчас, скованный и непонимающий, он не мог ожидать от друга чего-то всерьёз для себя опасного. Это же Адам. Чуть странный, нелюдимый, но отличный парень. Гений и спаситель. Вечный пример в школе.
Он приближался. Всё тот же Адам. Но в болезненно-ярком свете черты менялись. Проступили сухие морщины в уголках губ от постоянной неискренней улыбки. И не появился, просто вдруг почему-то сделался отчётливо ясным - тлеющий блеск жестокости в глазах.
Слишком близко. Слишком многое обнажилось, чего не стоило замечать.
Конрад сделал шаг назад. Поздно. Нужно было отступить ещё вчера, в баре. Или на пару десятков лет раньше.
Орудие Адама ткнуло Конрада в грудь. Зло затрещали электрические искры, прошивая беззащитное тело насквозь. Парк-Лейн рухнул на пол, корчась от невозможности вдохнуть. Его колотило, как в пляске Святого Вита, он выгибался и бился раненым пресмыкающимся. Бешено вращал глазами, пытаясь сфокусироваться на Адаме - казалось, если удастся заглянуть ему в лицо хоть на секунду, то всё наконец станет понятным.
Это ощущение было выдрано из него резко, с мясом и ошмётками костей. Собственный крик плавленым свинцом заложил уши. Гневный и исполненный боли, он раскатился по всему подвалу, заметался меж стен, ввинтился в каменные перекрытия.
Истошный, на одной ноте, он звучал, будто кто-то забыл, что можно делать нечто другое. Как будто он поселился в самой глубине души и давит, заставляя забыть уже даже о причине, об опускающейся на ноги палке, о звуках и ощущениях, венчающих размашистые удары, о леденящей сосредоточенности Адама. Заставляя забыть любую иную форму существования. Конрад выл, пытаясь уползти, спастись от этих ощущений, от крика и разрывающего мир зарева боли, пульсирующего в ногах. Он оставлял на бетонном полу мокрые следы крови и горячечного пота, вплетая их в мрачную историю этого подвала, историю своей бессильной борьбы и рвущейся наружу неусмиримой жизни. Каждый удар загонял в него раскалённое докрасна знание: это не затянувшийся розыгрыш. Не сон. Не белая горячка. Это реальность, это то, что происходит. Это хруст костей и дикие вопли. Это Адам.
Когда треск, скрежет и крик заполнили Конрада до краёв, заменив собой всю душу, наступила передышка. И она была лишь чуть лучше предшествовавшего ей избиения.
Пролившаяся кровь отдавала ржавчиной, пылью и хищным всепоглощающим вниманием в глазах его друга.
Конрад трясся, с усилием выплёвывая, как осколки стекла:
- Что. Что. Что.
Любой вздох, каждый удар пульса, веяние воздуха отдавались мучением в ногах. В том, что раньше было его ногами.
Розовая пена пузырилась на губах. Пить уже не хотелось. Только сдохнуть.
Прерывистое дыхание рядом. Гримм.
Конрад вперил в него мутный взгляд. Чёрный огонь ненависти горел в его глазах, такой же яркий и горячий, как страдание. Такой гаснет только одновременно с жизнью.
- Су-у-ука, - просипел он. Треснувшие уголки рта, встревоженные речью, добавили ещё алого ко взбитой в пену слюне, что сползала на щетинистую щёку. - Тварь. Какая же ты тварь, Адам... Я убью тебя. Убью.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/56f6525196dc7c97881e5460f3ea4386.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-08 16:14:19)

+3

13

Все они всегда ведут себя одинаково. Сначала изрыгают проклятья и угрозы; потом начинают молить.
Затем теряют надежду.
Конни не станет исключением. Как бы ни был он силен, в конце концов ему придётся смириться со своей участью. И если его волю переломит не боль, это сделает отчуждение. Одиночество. Беспомощность.
Когда Адам вчера сжигал на заднем дворе одежду и вещи своего пленника, ему хотелось думать, что вместе с этой кучей бесполезного тряпья и малозначимых безделиц он сжигает всю предыдущую жизнь Конрада, всё его прошлое. То прошлое, о котором Конни должен забыть. Забыть всё, что связывало его с тем огромным необъятным миром, что раскинулся за пределами особняка Гримма. Миром людей.
Отныне его реальность будет ограничиваться стенами подвала и сеансами мучительной жестокости. А центром этой замкнутой в самой себе вселенной для Конрада станут его, Адама, руки — несущие страдание или избавляющие от него. Он поймёт это — быть может, не сразу; но поймёт.

Гримм покачал головой:
— Не стоит беспокоиться, Конни. Скоро я умру сам. — Он заметил это с пугающим равнодушием, словно поставил диагноз. Мысль о собственной смерти была Гримму столь привычна и естественна, что он давно перестал замечать её. — Но пока этого не случилось, тебе необходимо усвоить: я единственное живое существо, которое ты будешь видеть до конца дней своих. Почти... единственное.
Адам замахнулся. 
Новый удар пришёлся куда-то в открытый, беззащитный бок. Возможно, — вероятнее всего, — Конни снова кричал. Гримм же будто не слышал. Конрад возился, ползал, корчился, извивался червяком, змеей, лианой; бессознательно пытался спрятаться, закрыться, избежать обрушивающейся на него жгучей муки; но куда ему было деваться? Серебристая молния вспыхивала в белоснежном океане света и жалила с неотвратимой безжалостностью нагое тело, превращая его в мраморную радугу гематом и кровоподтёков. Адам избивал Конни монотонно и бездушно, как избивают собаку. Он обходил свою жертву по кругу, удобней перехватывая палку для очередного замаха, заглядывал в наполненные бездонным ужасом глаза, вчитывался в движения губ и судороги лицевых мышц, перетряхивая внутренности, давя органы, кроша рёбра.

Толчком ноги перевернув Конни на спину, Адам коснулся стальным концом палки его спёкшихся в багровую корку губ. Согретая кровью и надсадным дыханием, она медленно скользнула между покрытых розоватыми разводами зубов, судорожно клацнувших о твёрдую поверхность. Адам смотрел. Обратившись во внимание, он жил одним взглядом и движением вытянутой навстречу Конни руки, — всё остальное, казалось, омертвело. Гримм был слишком сосредоточен на своих ощущениях и лежавшем у его ног человеке.
Странно, но прежде он никогда не воспринимал Конрада, как объект сексуального влечения. Но глядя на него сейчас, начал понимать, что необъяснимое чувство, которое он испытывал к Конни, столь велико и неподвластно рассудку, что он готов соединить себя со своим другом любой из существующих форм земной любви — от платонического обожания его скульптурного тела до грязного, звериного вожделения дикой твари, повинующейся одним первобытным инстинктам.
Если бы Конни сумел услышать мысли Гримма, он всё равно не смог бы осознать, насколько глубокую привязанность тот питает по отношению к нему. Душу его не омывали тёмные волны сладострастного голода, садизма и извращённого понятия эстетики, которые составляли самую сердцевину сущности Адама, скрытую за маской его высохшего как у древней мумии тела. Конни отличался простотой и ясностью внутреннего устройства — не сложнее механизма заводной игрушки: он не читал тайных знаков, не видел в холодных изломах окружающего двойных смыслов и не искал себя вне границ своей материальной оболочки.
Зрачки Гримма расширились, несмотря на яркий свет; он задышал чаще, представляя, что вместо орудия наказания Конни обхватывает своим ртом мужской член, и эрегирующие ткани, смазанные его слюной, увеличиваются в размерах, пойманные в тесный плен между ребристой дугой нёба и мягким языком.
Он нажал на кнопку. Электрический разряд опалил глотку Конни; подождав, пока смятая спазмом грудь перестанет выгибаться колесом, Адам вынул палку у него изо рта и прочертил ей невидимую линию от ключиц до самого паха, чуть дотрагиваясь кожи. Коснулся мошонки и опавшего пениса. Ещё одна короткая вспышка, уже переставший тревожить слух треск; снова судороги. Ягодицы и бедра Конрада были вымазаны алым, точно у текущей суки; лужи крови вытекали из-под них, окрашивая серость пола в терракотовый цвет.
Недоношенный младенец, исторгнутый утробой матери. Только зародыш того, чем он должен стать в будущем. Гримм боготворил его в этот момент.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8662157.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

14

- Убью, - исступлённо повторил Конрад, замотав головой. Все когда-нибудь умрут. Он же хотел оборвать жизнь Гримма своими руками.
Налившиеся кровью глаза в сетке лопнувших капилляров фиксировались на Адаме, подмечая уязвимые места. Он слаб, он болен и утомился - утомился ломать кости. Как было бы просто опрокинуть его, обезоружить, взяв на болевой, и свернуть шею. Лёгкая мишень, минимум проблем. Самый больший шум - упавшее тело. Если вовремя подхватить, можно избежать и его.
Парк-Лейн уже десяток лет старался не помнить, что обучен убивать, так было приятней плыть по полноводной реке мирной жизни, бросая якорь лишь у тех берегов, что сулили удовольствие и интересности. Но сейчас старые инстинкты будоражили кровь, загустевшую, кипящую от боли и ярости.
Они никак не могли помочь, когда Адам снова начал избиение, пока Конрад был скован, пока изуродованные ноги безвольно, затухающе вздрагивали от рывков тела, пока суставы рук трещали в хватке наручников. Никак не могли помочь, просто бились в груди так же часто, как сердце.
Не было спасения от жёстких ударов палки, что компенсировала Гримму недостаток силы. Конрад выкручивался беспозвоночным гадом, пытаясь прикрыть бок, который, казалось, вот-вот лопнет от затапливающей боли, и получал по животу. Взвивался, стремясь увернуться от замаха, но его догонял прямой тычок оконечника. Плевался проклятиями и кровью, скалился, выл - и ничего не мог сделать, чтобы защититься. Каждая секунда обрушивалась на него новым всплеском мучительного, невыносимого.
Следующая передышка была таковой лишь отчасти. Конрада било крупной дрожью, он сотрясался от фантомных ощущений, наравне с болью в измочаленном теле чувствуя продолжающиеся такие реальные удары. Было сложно поверить в то, что существуют, могут быть мгновения, когда тяжёлая палка не врезается со всех сторон, нанося всё новые повреждения.
Гудела голова, полностью смывая ощущение реальности. Нечем было дышать, лёгкие хватали пустоту судорожными рваными глотками. В затуманенные болью глаза светили безжалостные звёзды с потолка, и на их фоне лицо Адама казалось принадлежащим давно мёртвому человеку.
В рот полез окровавленный конец палки. Конрад сжал зубы, но они лишь царапнули гладкую поверхность.
Металлический вкус, сильный до тошнотворности. Такой, наверное, должен быть у молотка, которым отбивали мясо. Тяжёлая, сладковатая нотка озона. Скрип отчаянно вгрызающихся зубов.
Взгляд Адама, очень больной. Обжигающий.
Он был, казалось, даже хуже всех ран.
В глотке у Конрада полыхнуло, стиснуло смертной хваткой. Его выгнуло напряжённой до дрожи дугой, полной невозможности вдохнуть. Глазные яблоки лезли из орбит, будто изнутри черепа на каждое давила раскалённая рука. Из горла рвался булькающий хрип.
Чуть отпустило. Конрад закашлял надрывно, мокро, сотрясаясь всем телом - совсем как Адам тем вечером, что случился вечность назад. Грудная клетка раздувалась от надсадного судорожного дыхания, правая её сторона заметно отставала от левой.
А Гримм всё продолжал экзекуцию.
Металл обводил кожу, едва ощутимо, и тем сильней грозил тем, что последует. Мокрая от слюны и крови электрическая палка прошлась по груди - Конрад сипло выдохнул, стремясь уйти от касания. Скользнула по поджимающемуся животу. Нацелилась на член.
Конрад замер, сжался в ожидании боли. И она пришла. Выворачивающая наизнанку, обжигающая. Каждая мышца в его загнанном до предела теле сжалась в спазме, накрученная на колючий вал муки. Он снова выл - на исчезающих остатках сил, и тем получалось громче.
Затихающая дрожь. Тихий скулёж, совершенно животный и бездумный. Конрад открыл закатывающиеся глаза с кляксами зрачков, нашарил взглядом Адама.
Бешенство не отступило, просто забилось - было забито, вколочено - чуть глубже. Оно ждало своего часа, сворачиваясь жарким комом внутри набухающих, вздувающихся кровоподтёков, что отмечали места разрывов мышц или сосудов; внутри расколотых костей, вокруг которых образовывались тугие отеки; во вкусе крови на задней стороне гортани. Оно ждало, оставив Конрада наедине с Гриммом.
- Адам... Адам, скажи... - за каждым словом волочился стон, как нищий безумец волочится и шаркает, преследуя хорошо одетого джентльмена, осыпая его бранью и бессмысленными выкриками.
- Скажи мне, Адам...
Таким смятым голосом, так сбито, не находя дыхания, говорят в постели во время ночи откровенной, распахнутой во всю душу любви. Похоже - и совершенно, фундаментально иначе.
- Что я тебе сделал?
Как будто есть проступок, за который можно так. Как будто может быть объяснение у подобной боли.
Тварь, натянувшая на себя облик его друга, глядела мёртвыми глазами.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/56f6525196dc7c97881e5460f3ea4386.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-10 00:18:52)

+2

15

За шиворот рубашки текло. Спина была мокра от пота, будто он трудился в шахте или перепахал целое поле. Приятная усталость.
Адам вслушался в слова, но проигнорировал вопрос. Его удивляло и одновременно приводило в восторг то, что Конрад ещё был способен говорить. Ещё был в сознании. Другой на его месте давно бы сполз в чёрную яму беспамятства, — Конни продолжал цепляться за реальность, пусть она и была наполнена до краёв невыносимой мукой.
У жестокости Гримма была практическая цель: определить границы физических возможностей своей жертвы, очертить пределы её выносливости. Он не жалел Конни — полагая телесные страдания необходимой ценой за уготованное ему перевоплощение, Адам не сомневался, что оказывает другу величающую честь. Он его благодетель, а не кровожадный палач.

Адам переключил тумблер напряжения на палке, выкрутив его на большую мощность. От очередного жестокого электрического поцелуя тело Конни изобразило новый болезненный кульбит на полу. Его периферическую нервную систему парализовало в тот же миг, лишая мускулатуру способности подчиняться сигналам мозга.
Положив палку на пол, Гримм опустился на колени подле пленника, прямо в лужу подсохшей крови, не замечая, что марает дорогую ткань брюк тёмными влажными разводами. В бледных пальцах мелькнул шприц. Укол в правую руку был сделан с профессиональной точностью: бесцветная жидкость испарилась из пластиковой капсулы в течение нескольких секунд. Пустой шприц исчез в складках одежды. Адам подвинулся ближе, разглядывая белое как известь лицо Конни: в бессмысленно направленном на него снизу вверх взгляде по-прежнему плескалась чёрная ярость всех угнетённых адских душ. Казалось, не будь Конрад насильно обездвижен, вцепился бы склонившемуся над ним истязателю в глотку окровавленными зубами, как дикое животное.
Инъекция препарата, блуждающего по венам Парк-Лэйна, ускоряла процессы кроветворения и регенерации до значений, недоступных обычному человеку. Организм будет перестраиваться постепенно. Процесс восстановления повреждённых тканей обещал стать не менее болезненным, чем жестокое избиение. Губы Гримма неприязненно изогнулись: от одного воспоминания мороз продирал по коже. Ему были знакомы эти ощущения — довелось испытать на собственной шкуре. Чувство такое, будто тебе по артериям пускают расплавленный металл; кости кажутся раскалёнными спицами, все до одной. Правда, едва ли Конни вернётся в свою прежнюю форму: без хирургического вмешательства переломы могут срастись неправильно, а сгустки крови и ошмётки органов придётся удалять из внутренних полостей вручную. Но, главное, его жизни ничего не будет угрожать, — с остальными последствиями Адам разберётся позже.

Пациенты любили доктора Гримма. Любили его чуткие, уверенные руки, которым хотелось доверять. Его мягкий, вкрадчивый голос, его улыбку и бесконечное терпение. Если со своими коллегами Адам оставался сух и сдержан, как канцелярский работник, то обращаясь к излеченным им подопечным демонстрировал отеческую доброту, обретая в их глазах ореол всерадеющего спасителя. Точно так же, с той же теплотой, проступившей сквозь маску патологической бесстрастности в каждой складке морщин, во взгляде, обращённом будто к нуждающемуся в опеке ребёнку, Гримм сейчас смотрел на Конни.
— Тише, тише... вот так... хорошо... умница, — ласково уговаривал он его, словно тот был капризным больным. И если слова Адама можно было счесть за издёвку, то наполненные нежностью касания не оставляли сомнений в искренности. Гримм был трогательно заботлив с человеком, которого так страшно изувечил собственными руками. Баюкая его боль в длинных тёплых ладонях, он возился с Конни, как волчица со своим беспомощным детёнышем. Участливо заглядывал в глаза. Гладил по щеке. Обводил изгиб нижней челюсти от уха до подбородка, медленно скользя подушечкой большого пальца по выступу кости. Такие изучающие прикосновения бывают только у хирургов и художников. Гримм сочетал в себе то и другое. Материалом его произведений служили людские тела, живая плоть; и он относился к этому материалу с подобающим пиететом, познавая самую его суть.
— Твоё тело принадлежит мне, — сообщил Адам Конраду, прежде чем сухие губы его дотронулись до влажного, горячего виска; вибрирующие связки исторгли звучание голоса хрипловатым пением сумеречной птицы. — Я дал ему новую жизнь. Теперь собираюсь сделать это снова.
Он провёл ладонью по волосам Конни.
— Уже лучше, правда?
Адам нашарил рядом с собой палку, находя в ней опору для уставших мышц. Поднявшись на ноги, он оглянулся через плечо, удаляясь в сторону выхода:
— Передохни немного. Я скоро.

Он исполнил своё обещание, вернувшись через десять минут. В звуке шагов, отдававшихся блеклым эхом в стенах подвала, ещё чувствовалась слабость утомлённого тела. Рядом с Гриммом бесшумно катилось без всякого участия со стороны механизированное кресло. Конни должен был узнать это приспособление, порождённое гением инженерной мысли. Самоходная коляска предназначалась для транспортировки инвалидов и послеоперационных больных. Снабжённая бортовым компьютером и миниатюрными камерами, она сама прокладывала путь в пространстве, пока не получала команду остановиться. Ременные петли, которые можно было разглядеть у изголовья, на подлокотниках и в изножье виделись не предусмотренным изначально зловещим дополнением, внушавшим такой же липких холодный страх, как всё в этом прибежище изуверского пренебрежения свободой человеческой воли.
Оставив коляску у стены, Адам направился к приходящему в себя Конраду. Одна рука его была так же занята палкой; в другой болталась плеть — пять цепных хвостов, прикрученных к рукояти, оканчивались изогнутыми лезвиями, похожими на когти большого зверя. Стальные крючья переговаривались тихим металлическим шёпотом, цепляясь друг за друга при каждом движении. Купаясь в жгучем галогеновом свете, они разбрасывали остроконечные искры, сверкая полированной поверхностью. Со стороны казалось, что это лапа хищной кошки — если бы существовала в природе такая жуткая тварь, чьи огромные когти созданы для того, чтобы снимать кожу живьём и срезать плоть с костей одним-единственным стремительным ударом.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8662157.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+3

16

Треск электричества, в этот раз более громкий. Сдавленное мычание сквозь сведённые зубы. Запах палёной плоти. Обмякшее тело, враз лишённое последних возможностей к движению.
Конрад был запечатан в нём так же безнадёжно, как в этом каменном подвале. Он не собирался сдаваться, жажда уничтожить Гримма продолжала раздувать гаснущие угли его сознания, но он совершенно ничего не мог сделать.
Адам был выворачивающе близко. Побледневший от усталости, измотанный. Тварь, тварь.
"Рад, что мы встретились", - прозвучало в полыхающей красным темноте. Голос был мучительно знаком, интонации закруглялись улыбкой.
Ах, да. Это ведь он так искренне радовался, встретив старого друга. Он ухватился за возможность провести с ним вечер. Он хлопал Гримма по плечу, помогал таскать коробки с медикаментами, старался откапывать из работы и вытягивать к людям, считал его своим спасителем и не видел, не видел, не ожидал.
Наверное, это всё померещилось. Просто усиляющаяся муть в мыслях сложилась странным образом, и он додумал долгие годы знакомства.
Сознание отрывалось от своего покорёженного вместилища, медленно поднимаясь к потолку. Оттуда, затерявшись среди пересмеивающихся холодом ламп, Конрад взглянул на самого себя, распластанного в багровой луже. Изломанные под неестественными углами ноги и чернильные вспышки кровоподтёков курились болью, которая пронизывала всё помещение. Склонившийся с хищной лаской Гримм выглядел лишь ненамного лучше. Иссушённый, костистый, двигающийся лишь из глухой одержимости. Больная летучая мышь, тень прежнего себя - того, что стал первым жертвой.
Он сделал инъекцию, наверняка легко и безболезненно. У него ведь руки волшебника, все в полку так говорили. Это ведь Адам. Только он может так уколоть здоровяка Теда, отличающегося душевной организацией диснеевской принцессы, что тот и не заметит.
Только он может осторожничать, делая инъекцию избитому в мясо полутрупу.
Конрада затопило дикое ощущение. Он пребывал в блаженной бестелесности, видел себя со стороны, уже даже без эмоций, просто фиксируя происходящее - и вдруг ощутил влажный мышечный ком в центре груди. Этот ком сжался, как огромный кулак, со всей силы ударил его изнутри. И засодрогался, бешено гоняя кровь. Под её шум, неутихающий, рокочущий водопадом, Парк-Лейн понял, что снова лежит на полу. Что он снова во власти Адама.
И от одной этой мысли ему сделалось страшно, как никогда.
У Адама было горячее и сухое дыхание, голос - мерный, гипнотизирующий и бьющий по нервам.
Похожий шёпот, так не вяжущийся с образом сухаря-Гримма, Конрад уже слышал. Когда после взрыва и многочасовой операции бился в липкой хватке умирания, и всё возможное уже было совершено, дело оставалось лишь за внутренними ресурсами организма - сможет ли он справиться. Тогда этот шёпот и нелепые слова, в которые он сплетался, какая-то совсем детская чушь, стали одним из якорей, что вытянули Конрада.
Теперь от них хотелось блевать. Как и от этих полных искренней мягкости, обволакивающих заботой взглядов. От едва слышного, тревожащего ухо шелеста ласковых ладоней по коже, несущих тепло. От запаха крови, стелющегося за ними. От поцелуя-ожога, отметившего меткой принадлежности.
Конрад прикрыл глаза.
Он уже начал понимать, что для Адама "лучше" - это хуже.
Намного, намного хуже.

Вдох тяжёлой закрывающейся двери. Шаги. Медленные, неуверенные. Скрип подмёток. Трудноклассифицируемое металлическое звякание.
Это и сбивчатое, хриплое дыхание Конрада со сдавленными стонами – единственные на весь мир звуки.
Оставшись наедине с собой, он какое-то время отходил от мощного удара током. Чувствительность возвращалась медленно. Первыми почему-то проснулись руки. Адам много времени посвятил тому, чтобы изуродовать Конрада, но руки тот ободрал себе сам. Браслеты наручников сидели уже чуть ли не на костях, кожа и мышцы висели лохмотьями. И как же они горели теперь, придавленные весом тела.
Следом за ними начали отзываться другие части тела, тут же взрываясь фейерверками страдания.
Конрад с трудом заталкивал в себя глотки воздуха, каждый раз надеясь, что хоть они принесут прохладу. Но она испарялась в печке его лёгких. Казалось, по жилам ползут лавовые червяки. Длинные, извивающиеся. Они медленно ворочались, подгоняемые плеском жидкого огня в груди. Тлели кости, распространяя горячку дальше.
Не было сомнения, что во всём виновата инъекция, сделанная Адамом. Даже отсутствуя, он умудрялся тянуть цепкую руку и проходиться ею по нервам с новой порцией боли.
Шаги затихли.
Гримм. Узкий, вытянутый, как зрачок в глазу демона. Чёрная человекообразная брешь в воздухе, из которой льётся безумие. Орудия в его руках - одно ещё было заляпано кровью, второе нетерпеливо рассыпало снопы искр.
Издав короткий горловой крик, Конрад рванулся прочь, полный животного, ошпаривающего ужаса.
Гремела цепь, кандалы скрежетали о бетон. Бешено, изо всех сил, извиваясь, Конрад сдвигался лишь на жалкие сантиметры, и это дорого ему стоило. Разбитые кости смещались, их осколки входили глубже в плоть, кровотечения открывались заново. Он сам растравлял свои раны в диком, нерассуждающем желании хоть на секунду отдалить контакт с мучителем.
Дальше, дальше. Пожалуйста.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/56f6525196dc7c97881e5460f3ea4386.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-11 00:15:19)

+2

17

В этом крике не слышалось голоса. Он был страшен — вопль исступлённого страдания, больше присталый животному, чем человеку. Такой же надрывный и режущий слух, как скрежет наручников по бетону.
Конни не видел, но Адам подмечал внимательным взглядом медленно бледнеющие кляксы синяков и сужающиеся просветы ран, разбросанных по телу. Застарелые шрамы тоже, казалось, уменьшились в размерах, сливаясь к кожей, вплавляясь в неё. Бедный, бедный Конни. Если раньше у него оставался шанс хоть ненадолго провалиться в спасительное беспамятство, то введённый Гриммом препарат лишил его такой возможности. Изменённый организм продолжал с удвоенным усердием бороться за существование — чтобы раз за разом испытывать очередную изощрённую пытку.

Вооружённый плетью и палкой, Адам всё больше походил на голодного грифа, хищно кружащего над беспомощной добычей. Гонимый инстинктами, Конни тянулся прочь от него в болезненном приступе отчаянья — будто ещё мог, надеялся спастись. Первый удар рассёк ему верхнюю губу и сорвал половину щеки.
Конрада никогда нельзя было назвать писанным красавцем. Он не обладал аристократичной правильностью чёрт, но женщины буквально млели от его белозубой улыбки и голубых глаз. Простое и открытое выражение мужественного лица Парк-Лэйна неизменно вызывало в людях безоговорочную симпатию. Теперь это лицо исказила дантовская мука грешника, терзаемого в пламени преисподней.
Плеть прошлась по груди, полоснув веером ножей — как если бы на холст вдруг опрокинули банку ярко-красной краски. Адам терзал жертву со вкусом, не торопясь. Каждый раз медля, прежде чем зацепиться лязгающей лапой за кожу, вогнать поглубже сияющие когти, дёрнуть на себя, снимая плоть слой за слоем: не только потому, что становилось всё сложнее пускать в ход остатки гаснувших сил, — выбирая мишень для нового удара, Адам осторожничал, не желая задеть крупный сосуд или не нанести вред себе самому.
В развороченных соцветиях мышц блестели кости. Сам ли Конрад упал на живот, или это он снова помог ему перевернуться на полу грубым толчком ноги, — Гримм не помнил.
Сталь яростно заплясала в воздухе, разбрасывая вокруг кровавую росу. Адам стегал бьющееся в агонии тело, вырывая острыми крючьями клочья мяса, множа чудовищные следы побоев. Длинные, неровные, лоснящиеся влагой раны опутали Конрада, словно щупальца каракатицы. Не сыскать было живого места, не сочащегося алым с примесью грязного воскового жира.

Вытянув пленника вдоль позвоночника, Гримм пошатнулся вдруг: перед глазами всё полетело кувырком; и лишь спустя долгие секунды пространство вновь обрело чёткость. Палку и плеть он отбросил в сторону, — те покатились с грохотом по полу, стукнувшись друг о друга, — и ухватил вьющуюся под ногами цепь у основания ошейника. Адам тянул Конрада к себе, но давалось ему это с большим трудом — всё равно, что пытаться удержать взбешённого быка шёлковой лентой. От натуги Гримм тяжело сипел сквозь плотно сомкнутые зубы. Наклонившись ближе, он принялся оглаживать часто и судорожно вздымающийся бок Конни, изучая последствия своих трудов. Ладонь скользила дальше и дальше, уходя то вверх, то вниз, горячая и липкая от крови.
Так оценивающе, по-хозяйски ощупывают скот, уготованный на убой; так выбирают товар на невольничьем рынке — придирчиво и взыскательно, препарируя все изъяны и достоинства. Жёсткие пальцы Гримма трогали бугры мускул, каменные от сковавшего их напряжения. В касаниях больше не было убаюкивающей нежности; но даже сквозь скупую, собранную сосредоточенность всё ещё слышалась никуда не пропавшая нотка наслаждения пульсирующей энергией и звериной мощью. Запредельная боль вынуждала Конни демонстрировать всю силу, весь физический потенциал, заложенный в нём природой. Плечи борца, тугая как тетива лука спина, подрагивающие крупные бёдра — одна огромная рана. Разорванная в лохмотья кожа свисала лоскутами с освежёванной туши. Туша. Точнее и не назовёшь. Конни выглядел как анатомический экспонат в прозекторской, — только ещё дышал и двигался.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8662157.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+2

18

Было в безумии Адама что-то совершенно трезвое, расчётливое и рациональное. И даже созидательное. В извращённом, вывихнутом смысле.
Конрад сполна ощутил его, корчась на липком от собственной крови полу, ввергаемый в зияющую пропасть боли каждым выверенным взмахом лязгающей плети. Распарываемая её лезвиями кожа горела - шипела, как на прямом огне.
Пахло бойней. Конрадом.
В секунды просветления, осознавая что-то помимо невыносимой муки, сплетённой с хищным свистом изуверского оружия пыток, он мечтал о том, чтобы всё кончилось. Неважно, как. Даже смерть была бы избавлением, прохладной ладонью на горячечный лоб, прекращением всего. Он жаждал её так же отчаянно, как раньше любил жизнь.
Новый удар лёг на грудь, алые, расширяющиеся в такт сердцебиению полосы вслед за стальными когтями поползли к животу. Рывок - глубоко вонзившиеся крючья покинули тело, оставив быстро заполняющиеся влагой дыры. Следующий взмах - теперь плечо, места для действия меньше, и один из когтей лишь прочертил по коже кровавый след, пока остальные, лёгшие удачней, рассекали её до мяса. Следующий - по боку до выступающей косточки таза, до зубодробительного скрипа металла по кости.
Всё длилось и длилось, и ему не было конца. Конрад не мог, не должен был ещё оставаться живым и в сознании. Но разум был пришпилен к агонизирующему телу, как бабочка к листу картона - острой крепкой иглой.
Отчаянный, истошный крик не может заглушить треска расходящейся под впившимися крючьями плоти, перестука кровавой капели. Влажных звуков, с каким выдранные из тела ошмётки падают, сорвавшись с жадных когтей, - частью на пол, частью обратно, на Конрада, располосованного, вывернутого чуть не наизнанку. Он весь - сплошного красного цвета, и непонятно, как, зачем ещё жив.
Судороги могут быть не только ответом на раздирающую боль, не только безуспешной попыткой уйти от неё, но и реакцией тела на неестественность, невозможность всего происходящего и упрямого, выжигающего огня жизни посреди этого.
Клочья собственной щеки заскрипели на зубах.
Задыхаясь, Конрад висел на ошейнике, за который Адам тянул его к себе, дёргано извивался. Выл, не замолкая, хоть свежевание прекратилось, выл, делясь с темнотой своей агонией, выл - и этот вой был таким же раздирающим, как удары крючьев, со зверским садизмом соединённых в плеть. Чтобы так выть даже в таком состоянии, нужно много сил, и все эмоции перегорели, сплавляясь в этот дикий утробный звук.
Адам гладил его по обнажённым костям и клочьям мышц, по вывороченным сухожилиям и содранной коже. Гладил, вновь пробуждая судорожную дрожь, изменяя тональность непрекращающегося крика, будто держал в руках расстроенный, измученный инструмент. Он упивался чужими страданиями и размазывал ощущения, втирая их в развороченную плоть.
Конрад смотрел на него совсем белыми, ослеплёнными лампами и болью глазами и ненавидел так, что был готов сдохнуть.
Сдохнуть - лишь бы добраться до мучителя.
Краем зрения он увидел бледное пятно. Руку, что держала его за ошейник, сбившийся рукав пиджака с кровавой каймой. Вывернув голову, Парк-Лейн рванулся, не думая, не рассуждая.
Пергаментная, истончившаяся кожа, жёсткие жилы, птичьи кости. Конрад вгрызался в запястье Адама с силой обезумевшего цепного пса, ярясь ещё больше от боли в распаханной щеке, мешая свою кровь с чужой. Такой безвкусной. Мёртвой.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/56f6525196dc7c97881e5460f3ea4386.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-14 16:02:45)

+1

19

Его собственный крик, короткий и полный недоумения, прозвучал завершающим аккордом в симфонии скотского страдания, сотрясавшего стены подвала. Боль вонзилась раскалёнными зубьями в костистое запястье, тупая и пульсирующая. Обескураживающая, обезоруживающая, потому что он не ожидал её.
Адам был застигнут врасплох. Рванув руку, он оставил в чужой пасти — ибо разве человеческий рот способен так рвать живую плоть?.. — добрый клок мяса. Попятился, путаясь в движениях, едва не споткнувшись о грохнувшую под ногами палку.
Губы неприязненно дрогнули, стремясь обнажить кромку зубов. Гримм сам готов был скалиться не хуже дикого зверя: но состоявшее сплошь из острых углов лицо, забывшее выражения иные, кроме фальшивой улыбки или равнодушного спокойствия, реагировало неохотно, как прилипшая маска, на такую чужеродную эмоцию — гнев. Гримм яростно сжал челюсти, вскинув на друга горячечный, бешеный взгляд.
Нет, Конни, нет. Не руку. Только не руку, дьявол тебя подери.
Адам злился. Но не на Конрада — ведь это всё равно, что злиться на упрямое, непослушное животное. Нет, он злился на себя. За то, что потерял бдительность и допустил такое. Однажды с ним уже случалось нечто похожее: один из пленников сильно покалечил его, едва не убив. Здоровый был детина — Конрад рядом с ним показался бы просто тщедушным щенком. С тех пор Адам взял за правило проявлять предельную осторожность и больше не повторять подобных ошибок.
Но сейчас Гримм ничего не мог с собой поделать. Он смотрел на Конни, жадно пожирая взглядом очертания его обезображенного силуэта на бетонном полу, и гнев сменялся всё тем же обжигающим обожанием, граничащим с одержимостью. Адаму стоило невероятного усилия воли удерживаться от соблазна касаться и касаться этого дважды раздетого, дважды нагого, лишённого даже кожи тела, лоснящегося в свете ламп мышечной тканью, как рубиновая шкура саламандры. Разделённый со своим творением, с человеком, которого он полновластно считал принадлежащим ему, Адам испытывал муку, по-своему, может быть, гораздо ужаснее, чем та, которую он причинял Конраду.

Кровь мерно капала на бетон, вкрапляя алый узор в слой серой пыли. Кровь, кровь повсюду: на полу, на руках, на одежде; и даже воздух, кажется, насквозь пропитан тяжёлым металлическим запахом.
— Какая неприятность, — баюкая повреждённое запястье здоровой рукой, тихо, с лёгкой досадой заметил Гримм, словно речь шла о мелкой бытовой неурядице вроде разбитой чашки. Поморщился, осмотрев место укуса: придётся накладывать швы. Если выздоровление затянется… Адам наскоро перевязал рану платком. Ткань мгновенно намокла, багровое пятно расползалось по некогда нетронутой белизне. — Нельзя, чтобы такое повторилось, Конни.
Он всё ещё обращался к пленнику, будто тот мог или желал ответить ему. Так одинокие старики разговаривают со своими питомцами: псами, кошками, попугаями, чёртовыми певчими канарейками, цветочными горшками, в конце концов, — не ожидая ответа; лишь бы поддерживать иллюзию наличия готового слушать их собеседника, лишь бы не оставаться наедине с собой. То предтеча безумия, охватывающая покинутую всеми, изъеденную болезнью душу. Но Адам сохранял полную трезвость рассудка. Голос ни разу не сбился со спокойного тона, не потерял мягких, обволакивающих нот. Гримм будто и не думал больше сердиться. Привыкший хоронить все свои чувства глубоко в сердце, подальше от чужих взглядов, он быстро овладел собой. И по-прежнему проявлял по отношению к своей жертве то же безграничное терпение, каким одаривал иного строптивого пациента. Он переломит волю Конрада, он научит его слушаться своих рук, он обратит его реальность в бесконечное страдание; но будет делать это только из любви, и никогда — из низкой, мелочной, мстительной злобы.
Взгляд Адама, смотрящий исподлобья, вновь вернулся к человеку на привязи. Живой. Ещё живой. Если Конрад сумеет перенести то, что сделал с ним сегодня Гримм, и выкарабкаться, то перенесёт всё, что угодно. Но если он, если даже он не выживет, не выстоит, значит, всё напрасно...

Отступив в темноту, Гримм медленно опустился в кресло у стены. Некоторое время он сидел там недвижно, в полном молчании, слившись с тенью, уплотняя её черноту своим силуэтом. Хотелось прикрыть глаза и уснуть, вслушиваясь в стоны, всплесками тревожащие тишину, словно расходящиеся по воде круги.
Тянулись минуты. Наконец он встал, пересилив себя. Подкатив каталку поближе к распростёртому телу, Адам склонив голову к плечу с бесстрастным любопытством. Странно до неестественного было смотреть, как слезающая кусками омертвевшая шкура съёживается, скручивается, опадает, будто высохшая древесная листва. Раны затягивались медленно, но края их уже подёрнулись молочно-белой плёнкой нарастающей кожи.
Ему пришлось снова подарить пленнику несколько минут блаженного беспамятства с помощью безвредного, но ошеломительно болезненного электрического разряда, чтобы поднять и усадить его на каталку. Гримм хрипел, воздух со свистом выходил из груди. 
— Потерпи, Конни. Я хочу помочь тебе, — убеждал он его, закрепляя шершавые жёсткие ремни и отстёгивая цепь от ошейника.
Спина гудела, покалеченную руку нещадно саднило. Много часов жизни Гримм отдал сейчас, просто чтобы взгромоздить Конрада на кресло. Тяжёлый, какой же тяжёлый.
Адам наклонился ко рту Конни — к провалу в его лице, где в кроваво-красном срезе раны блестели оголённые дёсны, увенчанные гребнем зубов грязноватого оттенка коралла. Ему хотелось поцеловать это живое, кровоточащее месиво; забраться языком в пустоту глотки, вдоволь напившись горячим солёным нектаром. Бесстыдный блеск оголённой плоти был так заманчив, что Гримм не удержался: обведя неуловимым касанием выступающий контур скулы, он слизнул языком кровь с пальцев.
— Знаешь, какой ты на вкус?..
Гримм положил перепачканную ладонь на спинку кресла. Скрип колёс и шёпот шагов сплетались в мелодию примирительной усталости. Им обоим требовалась передышка.

Конни, должно быть, едва снова пришёл в себя, — Адам определил это по изменившемуся дыханию, громко и часто бьющемуся в тисках его переломаных рёбер, — когда они, миновав короткую кишку коридора, оказались в просторном помещении, застывшим ещё одной складкой в недрах бетонного мешка под громадой особняка.
Их окутала темнота, единственным ориентиром в котором стало мертвенное, зеленоватое свечение, исходившее от огромных — выше человеческого роста — стеклянных колб, доверху наполненных почти бесцветной жидкостью. Поднимаясь над полом и будто паря в окружающем мраке, словно чудовищные сталагмиты во чреве пещер, они хранили свидетельства преступной извращённости рассудка, населившего их прозрачные тела уродами всех форм и размеров.
В той, что была к ним ближе всех, угадывался силуэт существа, которое нельзя было отнести ни к одному из ныне живущих видов. У него не было конечностей; длинное червеобразное тело, загибаясь, как хвост морского конька, тянулось метры и метры, омерзительно гладкое и скользкое. Маленькая, будто детская головка, вырастающая из узких плеч, была начисто выбрита; бледная кожа давно потеряла свой естественный окрас. Означенное белым пятном лицо когда-то принадлежало женщине: лишённые век глаза пронзали пустоту мутным рыбьим взглядом. Прежде полные жизни, тонкие, нежные черты застыли и заострились в посмертной судороге. Казалось, она с отрешённым равнодушием наблюдает за миром по ту сторону стеклянной преграды, и обескровленные губы, навек исказившись в гримасе карикатурного испуга, молчат о чём-то невыразимо страшном.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8695948.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+1

20

Как же Конрад хотел отгрызть ему руку. В эту секунду - даже больше, чем выбраться наружу. Иррациональное, разрушительное желание передать хотя бы часть боли, что так щедро вывалили на него эти руки. Мир сузился до зажатого меж зубов запястья, неохотно расползающейся кожи, плещущей на язык крови.
Адам вырвал руку, шарахнулся - Парк-Лейн, более не удерживаемый им, тяжело рухнул оземь. Хрустнули разбитые кости, складываясь в новый паззл страдания, мучительный хрип мокро клокотнул в горле. С неутолимой свирепостью загнанного зверя Конрад глядел на мучителя, скалясь, показывая больше зубов, чем выставляла драная рана на щеке. Сил не было, осталась одна лишь злость.
И ответная злость полыхнула в глазах Адама. В этот момент он казался почти человеком. Совсем не похожим на себя прежнего, на того, которого пытался вытащить из кокона отчуждённости, над которым добродушно подтрунивал и на которого злился так отчаянно и одновременно не всерьёз, как можно только в школе, на того, к кому пошёл домой, не догадываясь ни о чём. Не похожим ничуть. И ещё меньше - на ту бездушную тварь с обожающей смертью на дне зрачков, что кружила над жертвой, наслаждаясь криками и беспомощностью.
Конрад ожидал новой боли, ведь так это работает у людей, это естественно, насколько может быть естественной спущенная шкура и переломанные кости у старого друга; это естественно, ведь он разозлил Гримма. Но тот ничего не сделал, лишь смотрел, смотрел пронзительно, голодно, а потом скрылся в темноте. Словно ждал чего-то.
Падальщик. Безумец.
Конрад ни на секунду не думал, что остался наедине с собой. Он чувствовал чужое присутствие - не звук, не запах, нет. Тревожно сгустившийся воздух. Он проходился по обнажённым мускулам и связкам, как руки Адама.
Конрад знал, что не один, но всё равно не мог не стонать. Кости плавились, сетка вен пульсировала, горела. Там, где сосуды были повреждены, расплывались огненные пятна. И он пылал. Казалось, каждый выдох должен вырываться с облаком пара. Или даже пепла от пережжённых дыхательных путей.
Жар сгущался вокруг него, сдавливал, бесформенный, весь в углах и неровностях. Будто алый бумажный ком, который всё мнут и мнут, и Конрад - в его центре.
Он не отключился, просто отдалился от реальности, сжавшись, насколько позволило истерзанное тело. Ещё держался, дёргался, как полураздавленное пресмыкающееся - упорно, упрямо, но слишком много крови послужило диковинной приправой к выжигающему свету, лязгу металла и вывернутой наизнанку дружбе.
Тихие неуверенные шаги. Треск электрического тока - прошивающего до кости, сводящего каждую мышцу, давящего на глаза. Конрад уже не чувствовал, как ломает его тело. Яркая пожирающе-чёрная вспышка затянула его в себя и подарила островок спокойствия.

Первым, что он ощутил по возвращению в себя, была боль в груди. Глухая, неумолкающая, сливающаяся с дыханием. Затем откликнулась каждая травма, нанесённая Адамом, прижжённая адским препаратом, что ещё разъедал вены. Самоходная коляска везла его вперёд с издевательской заботой, будто он снова был ранен на фронте и нуждался в помощи врачей. Только вот раненых обычно не пристёгивают так.
Конрад максимально незаметно пошевелился, опробовал крепость ремней. Взглянул вниз - и не сразу понял, что это переливающееся бурым, красным и иссиня-чёрным, всё в неровных выступах и расслаивающейся коже тело принадлежит ему. Нет. Этого не могло быть.
Но в ответ на его мысленный импульс шевельнулась правая нога. Отёкшее в два раза против обычного колено, ниже которого ничего не разглядеть. На бедре - ссохшаяся шелуха слезшей плоти, под ней виднелись жгуты обнажённых мышц. Всё это покрывала кровавая корка, местами ещё влажная. Участки бледной кожи казались чужеродными в этом месиве.
Конрад с трудом одёрнул взгляд. Зря - так он посмотрел на то, что было страшней, чем его полуосвежёванная нога.
Первые секунды разум отказывался признавать, что это раньше было человеком. Нет, не может быть. Какая-нибудь ископаемая тварь со дна Марианской впадины, безумная находка не менее безумных учёных... Не существо того же вида, что и смотрящие на него.
Конрад задёргался, пытаясь вырваться, бессмысленной упрямой попыткой, кресло лишь чуть осуждающе заскрипело в ответ на его бешеные рывки. Он рвался, бормотал исступлённо, мешая мат с молитвой, что-то вроде "блядь, Господи, как такое вообще может быть, блядь, блядь, Господи". Нижняя челюсть плясала, как у припадочного, начавшая было рубцеваться щека расцвела новым алым потёком. Частые прерывистые вдохи и выдохи теснились в груди, бестолково наталкивались друг на друга, как мечущиеся фигурки в раскрученном барабане лото.
Он был опустошён - всё, что было в нём раньше, он уже вырычал, выскулил под бесчеловечными ударами, дробящими кости и сдирающими кожу. И это зрелище заполнило его всего.
Темнота, подводный обманчивый свет, шеренга колб с уродцами. С жертвами больного на всю голову психа, что стоял у него за спиной.
Конрад не хотел смотреть, не хотел видеть.
И всё же. Возникали невольные, дёрганые, но навязчивые мысли о том, как несчастную довели до такого состояния. Не думать об этом было сложно, так же, как оторвать взгляд от кровавой автокатастрофы. Наверное, её кожу долго и изуверски неторопливо растягивали, наращивая тело, подстраивая организм и вынуждая с этим жить. Дело не одного дня.
Отсекли ли ей руки и ноги до того, как нарастили хвост, или после?
Мысли вонзались в мозг, как крючья стальной плети, что в одно касание могла соскрести плоть до костей.
Конрада затошнило. Он пытался оторвать взгляд от этой застывшей в недвижности вечной муки девушки - и не мог, как ни старался. Лишь уловил краем глаза кусок существа из соседней колбы. С жестоким любопытством оголённые кости - с жестокой же любовью облачённые в кружево из металла.
Омерзительно. Жутко. Невыносимо даже смотреть.
И накатывало, стискивало в хищных объятиях леденящее, чёткое ощущение: где-то в темноте есть пока ещё пустой резервуар. Для него.
- Нет... Нет!
Совсем недавно, извиваясь под нескончаемыми ударами, он хотел смерти, которая бы всё прекратила. Теперь её отрицание вырывалось наружу, отчаянное, напоенное кровью и хрипами. В груди бился инстинкт, мощнейший и древнейший, невытравимый – хотеть жить.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-23 12:12:14)

+1

21

Взгляд Гримма остекленел. Он шёл в темноте, не разбирая дороги, но каким-то непостижимым образом находил в ней верное направление. Крался, сливаясь с мраком, словно дикий зверь в родном логове, повинуясь инстинкту, ведущему его верным курсом. Не слышал ничего, кроме змеиного шороха колёс о бетон, прижимая к груди повреждённую руку, как мать мёртвого младенца. Сквозь бледные пальцы скупо капала кровь.
Пронзительный, резкий крик вырвал Адама из леденящего оцепенения, тяжело сдавившего плечи. Он растеряно заморгал, как слепая летучая мышь, впервые узревшая солнце. Его смутил не сам крик, — его смутило слово. Человеческое слово. После всего, что ему довелось испытать, Конрад, казалось, навсегда должен был утратить способность изъясняться языком людей. Боль наполняла его до краёв, и он выражал себя только ей; но теперь его терзало нечто гораздо страшнее физической муки.
Гримм оглянулся, ища глазами то, что могло так ужаснуть Конни. Погружённый в свои мысли, он сам позабыл, где находится; на губах проступила тонкая, мимолётная усмешка, когда глаза, проследив траекторию чужого взгляда, сфокусировались на изогнутых очертаниях существа впереди.
Обогнав каталку, Адам заглянул в лицо Конни, вкрадчиво склонив голову вбок. Смотрел, не мигая, и глаза виделись двумя прорезями в маске, из которых вытекала чернота.
«Каким ты воображаешь своё будущее?» — гадал он, как ножом рассекая внимательным взглядом обезображенные черты, будто хотел проникнуть в чужие мысли. — «Каким представляешь себя в нём? Ещё одним уродцем, всего лишь очередным из многих других? Но ты ведь особенный. Лучший».
Гримм тихо вздохнул. Отвернулся.
— Она была первой.
Он помедлил, нащупывая голос в саднящем горле. Связки жгло, словно это он извивался от невыносимой боли там, в подвале, выворачивая себе лёгкие истошными воплями. Адам пытался вспомнить, сколько таблеток он принял сегодня утром: две или одну?.. Мысли путались, точно осколки цветного стекла в калейдоскопе.
— Моя помощница. Мы работали вместе, — пояснил он после непродолжительного молчания, продолжая движение. Девушка проплыла мимо, объятая зеленоватым всполохом где-то сбоку: тело морского гада, землистое лицо — чудилось, что она вот-вот пошевельнётся, провожая их своим мёртвым взглядом амфибии. — Пока... не случилось кое-что. Она отказалась продолжать нашу работу; хотела уйти. Я не пустил. Не мог.
Гримм то кидал беглый взгляд на Конни, то снова принимался изучать темноту перед собой, ковыляя рядом с каталкой, словно старый, хромой ворон. Левая щека чуть подрагивала, губы шевелились неохотно. Растрепавшиеся волосы лоснились от пота. Голос звучал размерено, без интонаций.
— Забавно, но к цепи она привыкла быстро. Всё время жаловалась на холод. Просила дать ей одежду. Хоть что-нибудь, чтобы прикрыться. Больше всего её смущала нагота. Отчего-то она стыдилась её. Не хотела, чтобы я смотрел: думала, что мне не всё равно... Женщины.
Адам слабо улыбнулся. Он беседовал с Конни так непринуждённо, как тот сам, случалось, в года прошлой дружбы потчевал его своими бесчисленными байками, хвастался победами на любовном фронте или с азартом смаковал подробности какой-нибудь жаркой драки. И Адам слушал — с искренним интересом, пусть все эти непритязательные иллюстрации чуждой ему жизни не находили никого отклика в его сердце. 

Ряды колб тянулись словно мистические обелиски. Когда они проходили мимо очередного жуткого экспоната, скрюченного эмбрионом в недрах стеклянной утробы, Гримм делился со спутником фрагментом истории его преображений. Рассказывал, как увечил тело, как отрезал конечности, и ослабевший голос снова обретал глубину и силу, с любовью исполняя погребальную песнь навеки уснувшим мертвецам — смакование всех кровавых подробностей их ужасной судьбы, казалось, возвращало Адама к жизни. У Гримма и в мыслях не было нарочно запугивать Конни — ему хотелось разделить с ним свою гордость, похвалиться своим мастерством. 
К услугам Адама были все достижения современной медицины и косметологии: аппаратные технологии, имплантаты, протезы, гормоны, стволовые клетки, сыворотки и препараты. С помощью хирургии он совершал невозможное. Даже самый взыскательный взгляд не различил бы тончайших спаек на искусственно выращенной или пересаженной коже, не сумел бы отличить подделку — населявшие это место твари будто уже появились такими на свет, выходцами из далёких миров, сфер, человеческому пониманию недоступных.
Здесь был мужчина, из спины которого рос торс другого человека; одно сердце на двоих, как плод на ветке, болталось рядом на связке артерий. Юноша-бабочка: костистые крылья, вывернутые рёбра, натянутая на них кожа и несколько пар глаз. Парень с дырой в животе, набитой сверкающими искусственными внутренностями, точно у разобранной куклы с часовым механизмом. Люди-звери, люди-предметы и просто нелюди. Одно из существ и вовсе не являлось чем-то определённым — скульптура из множества человеческих тел, неясно как функционирующая при жизни.
Адам их обожал. Его дети. Природа наделила всё живое способностью воспроизводить себе подобное; но кто сказал, что не существует иного способа творить жизнь? Разве такое позволено одному только Господу — создавать новое, бесконечно экспериментируя с формами? Всякий художник немного бог; Гримм обращал живую плоть в произведения искусства — чтобы тут же предать их смерти, законсервировать в ней застывшее совершенство.
Пальцы Гримма коснулись приборной панели где-то под подлокотником коляски. Они остановились возле пустующей ёмкости, наполненной формалином. Адам приблизился к ней. Возвестил негромко, не оборачиваясь:
— Ты видишь, Конни? Это для тебя.
Он припал лбом к холодному стеклу, ощутив пробежавший по коже озноб. От его дыхания прозрачная гладь покрылась тонкой плёнкой испарины.
— У меня осталось так мало времени, — в бесцветных словах слышалось всё то же механическое равнодушие, констатирующее факт неизбежной смерти. Глазами Гримм ловил отражение человека на кресле позади себя, проступавшее из темноты нечётким призрачным силуэтом — и рядом с ним различал словно сквозь туман своё лицо: такое уставшее, постаревшее. Они с Конни были одного возраста, но из-за болезни Адам выглядел на десяток лет старше друга. — Я уже не надеялся, что смогу завершить то, что хотел. Но тут появился ты. Ты подлинный дар небес для меня, Конни...
Последние слова потонули в приступе хриплого кашля. Кровавый плевок брызнул на стенку резервуара. Гримма передёрнуло. С нервической сосредоточенностью он принялся оттирать рукавом разлапистое пятно, пока стеклянная поверхность вновь не заблестела чистотой. Марать собственной болезнью алтарь своей ещё невозведённой святыни для него было кощунственным.

...Их изнурительный путь завершился в противоположном конце зала. Отделённая толстым стеклом от остального помещения комната походила на внутренности космического корабля. Вспыхнул свет — всё такой же ослепляюще белоснежный и яркий. Некоторое время Адам возился где-то в глубине, вводя набор команд на мониторе, занимавшем всю дальнюю стену. Операционный модуль — сверкающая громадина механизмов по центру, напоминающая гигантское членистоногое — ожил, зашевелился с металлическим скрипом, наполняя воздух мерным вибрирующим гудением.
Гримм замешкался. Ему нужно было отстегнуть ременные путы, чтобы Конрада можно было переместить в стальные объятия машины. Палка его осталась в подвале — совершенно измотанный, Адам просто позабыл о ней. Очевидно, переломы не позволят Конни предпринять попытку к бегству; но кто знает, на что он способен сейчас? Поколебавшись, Гримм наклонился к каталке.
— Пожалуйста, не шевелись. Ты причинишь себе вред, — предупредил он, не задумываясь, как нелепо должна прозвучать эта просьба для жертвы его изуверской жестокости. Наспех отстегнул ремни — начал с ног, затем перешёл на грудь; и уж после освободил изодранные в мясо запястья Конрада.
Адам убрал руку, отступил на шаг — с хищной, напряжённой осторожностью, как змея, сворачивающая тугие кольца перед тем, как поразить добычу стремительным выпадом.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8695948.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+1

22

Конрад закрыл глаза, отсекая себя от выставки жертв безумца. Поздно, слишком поздно. Увиденное отпечаталось на внутренней стороне век, проступало в темноте на одного. Не отпускало, липкое, бессмысленное, непредставимое.
Война, что они пережили, не была чистой ни в один из своих дней, случалось всякое, и такое, после чего даже Конрад со своим умением отгораживаться, просто забывать и жить, как ни в чём не бывало, даже он просыпался в поту. Чужая жестокость иногда взрывалась, как снаряд, попавший в тихий семейный коттедж. Парк-Лейн видел многое, проползал сквозь сочащуюся кровью и потрохами грязь, матерился, старательно выбрасывал из головы. И всё же это он мог понять.
Но не людей, лишённых помимо жизни даже статуса людей. Не экспонаты, уродливые, бесформенные кошмары, выползшие из тьмы чужого разума, как первобытные существа выбирались на сушу из бескрайних океанов, полных борьбы и взаимопожирания. Не то, что делал Адам с пленниками, ведомый рисунками, в которые сложились его искалеченные мысли и желания. Он был болен. Раковые клетки рождают метастазы, уродующие организм, убивающие его, и так же Адам поступал с теми, кто попадал к нему в руки.
- Нет. Нет...
Сначала Конрад орал, срывая остатки голоса, до медного привкуса в глотке, до рези в загнанных лёгких. Теперь он едва шептал. Отрицая всё, что говорил ему Гримм. Все эти отвратительно вдохновенные рассказы о кропотливом труде по превращению человека в сосуд для страдания, о том, как слить воедино две системы кровообращения, как ломать кость и выращивать новую, нужной формы.
На истории о женщине, чья распиленная черепная коробка стала горшком для орхидеи, и о корневой системе растения, что получало питательные вещества из её мозга, Конрад замолк. Затих.
Страха не было.
Не осталось сил на страх.
Только глубокая нервная дрожь, тошнота, резкие, неожиданные укусы боли сквозь онемение и жар. Только измотанность до плывущей реальности. Только голос Адама. Негромкий, чёткий, с щербинами усталости и недостатка сил, напоенный гордостью хорошо поработавшего творца.
Пристёгнутые ремнями руки то и дело потряхивало в нелепом, детском порыве закрыть уже зажмуренные глаза.
Резервуары были герметичны, но всё же отчаяние и перешедшая все границы мука хлестали из них. Даже если не видеть, не слышать. Это ощущалось не одним из изученных чувств человека, а на каком-то животном, безусловном уровне. Может, их эманации улавливала та самая душа, о существовании которой спорили философы. Может, играло роль то, что Конрад сам был едва жив, до краёв полон болью и по виду и внутреннему ощущению больше походил на один из экспонатов, нежели на человека, из тех, что ходят по улицам, страхуют своё здоровье и ждут вечера пятницы, чтоб завязнуть в иллюзии свободы ещё глубже.
Коляска везла его сквозь сужающуюся трубу густого, не омрачённого дыханием существ воздуха, в окружении рассказов Гримма, в липком, навязчивом ощущении его сумасшествия.
Он дышал, с трудом, резкими глотками, заставляя себя. И совершенно забыл об этом, когда коляска остановилась.
Предсказуемое, им же самим угаданное, абсолютно невозможное. Место для него. Колба, где он застынет так же, как  предыдущие пленники, которых даже не почтил взглядом.
Конрад знал, что именно этим закончится их экскурсия. Знал, только заводя своё бесконечное "нет", знал, окаменевшим изваянием проезжая сквозь шеренгу резервуаров. Знал, чувствовал, ждал, мучительно, выкручивающе. Так ждут, когда уже гильотина закончит своё рассыпающееся на доли секунды движение вниз: с нетерпением, притаившимся в сердцевине живой, сочной надежды, в неверии, желании спастись. Все эти чувства сильны, разрывают грудь, но всё-таки... когда уже, когда?
И это случилось.
Против воли он открыл воспалённые глаза. Прикипел взглядом к пустому резервуару. К Адаму, застывшему рядом с ним в единственно возможном для него почти объятии.
Гримм в этот момент сам казался одним из вереницы жертв, изуродованных и зафиксированных на пике своего страдания. Такой же недвижный, такой же измождённый.
Было ясно: он в самом деле не протянет долго. Конрад не нашёл в себе ни единого душевного движения, которое мог бы счесть радостью или удовлетворением. Он лишь смотрел на место своего грядущего упокоения и на своего палача. Смотрел, и каждая его мышца напряжённо звенела, не двигаясь, застыв в борьбе с собой.
Нет. Уже не вслух, мыслью. Отзвуком. Без смысла.
И это совершенно дико, это отвратительно - когда кто-то кашляет рядом с тобой в твоём гробу.

Казалось, Конрад смог вдохнуть только тогда, когда комната с выставкой из тех, кто уже не был человеком, осталась позади.
Контраст ультра-современной операционной с подвалом и гротом формалиновых уродцев поражал. Впрочем, отсутствующий взгляд Парк-Лейна скользил по многомудрой аппаратуре уже без каких-либо крох эмоций.
Он был измучен, обессилен, едва пребывал в сознании. В нём почти не осталось крови, а та, что была, горела в венах, билась обезумевшей саламандрой. Часть его намертво завязла в прозрачной жидкости, подсвеченной зелёным. Там, где он окажется после.
Адам был рядом. Такой же усталый, едва держащийся, а потому вдвойне осторожный.
"Тварь", - еле слышно прозвучало в мыслях. Наверное, это была ненависть. Даже она трещала под гнётом расплывающейся мути.
Тварь расстёгивала ремни. Кажется, он об этом мечтал недавно.
Конрад не поморщился, когда ремень выпустил из хватки его запястье, сдирая присохшую кровь вместе с кожей. Лишь глянул на Адама, будто не узнавал.
Или - будто тот ещё мог улыбнуться, сказать, что да, розыгрыш затянулся, верно, дружище, вот потеха-то.
Или - будто уже пропитался формалином, готовый занять своё место.
И всё же осознание пробилось сквозь перекрученные в фарш мысли.
Он был свободен. Адам находился в пределах досягаемости, больной, слабый, падальщик, убийца. А он был свободен, и у него были почти целы руки. Почти, только плетью рассечено одно плечо, только запястья содраны до кости, только из-под ногтей течёт кровь и торчат соскобленные куски обивки подлокотника.
Конрад дёрнулся, метя в горло Адама; измочаленное, искромсанное, но ещё способное бороться тело напряглось в титаническом усилии, при котором все мышцы выжимают полный свой потенциал, а организм с доступной лишь механизму чёткостью выполняет единственную команду, чего бы это ни стоило. Руки начали стремительное движение... и замерли.
Медленно, растянуто по гребню мучительной минуты, они поползли к лицу Конрада. Широкие мозолистые ладони, все в крови, загородили его от Адама и его выкручивающего нервы наживую взгляда. Расставленные, окостеневше распяленные пальцы вцепились в лоб, в волосы, ногти вонзились в кожу.
- Вред? Вред? Я?..
Конрад затрясся, сначала мелко, но по нарастающей, как ураган начинается с неприметного порыва. Душащий смех бесконтрольно рвался наружу, пробивался сквозь переломы и отёки, сквозь кровоизлияния и зияющие раны, сквозь ледяной ужас и мертвенную слабость. Конрад смеялся искренне, сипло - постаревшей, выцветшей тенью своего заливистого хохота. В груди булькало и хрипело, зубы стучали друг об друга, то и дело зажёвывая рваную щёку.
Он был совсем не похож на того Конрада Парк-Лейна, которым был раньше, который так пестовал свою обаятельную поверхностность, который любил всех, но не привязывался, а потому был счастлив просто, банально и бесповоротно. Который обожал жену и ещё десятки других женщин, который не верил, что с ним может случиться что-то по-настоящему плохое, который написал самую жизнерадостную книгу о войне, не соврав ни единым словом. Который встретил старого друга, который пошёл на вечер воспоминаний, который до последнего цеплялся за мысль о дурацком розыгрыше.
Это был он.
Сжимаясь в комок, сцепляя одну рану с другой, спаивая их в каком-то отчаянном порыве исчезнуть, стать незаметным, скрыться, он смеялся и смеялся. А потом завыл, без перехода - просто выдохи, расчленённые сжимающимися лёгкими на короткие лающие взрывы смеха, вдруг сделались длинными, нескончаемыми. Будто зимняя ночь, пытки или взгляд Адама.
Иногда люди ломаются так, как идет трещинами лед.
Исподволь, но неостановимо.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-05-27 06:41:07)

+1

23

Потухший взгляд Гримма уставился в одну точку. Запавшие глаза снова омертвели, как пересохшее дно колодца. Глубокие, тёмные — в них не сквозило испуга; лишь то же хищное, натянутое напряжение. Заметив движение потянувшихся к нему рук, он отшатнулся назад, хватанув лёгкими обжигающе холодный воздух. Этот стерильный запах отсутствия запахов.
Адам не тешил себя мыслью, что ему под силу справиться с тренированным морпехом. Если Конраду удастся добраться до своего мучителя, исход будет не в пользу измождённого Гримма. Хирургия — не та наука, которая терпит слабость, в том числе и телесную; и в их полку Адам был одним из немногих, кто мог разговаривать с Конни, не запрокидывая при этом голову. Но даже в лучшие свои годы Гримм смотрелся в компании своего товарища точно лесная куница рядом с бультерьером. Он знал наперечёт все свои недостатки: с той же скрупулёзной профессиональностью, с какой Адам исследовал тела других, он выносил вердикт своему собственному несовершенству — слишком узкие плечи, недостаточно развитые грудные мышцы, тонкие кости и сплошные жилы вместо мускул. Всё то, чем обладал Конрад, являлось предметом зависти Гримма, зависти коллекционера, осознающего неполноту своей коллекции. Ему таким никогда не стать. Поставь их с Конни рядом — и нельзя будет вообразить себе двух существ, более противоположных друг другу: внешностью, помыслами, способом воспринимать реальность; даже дышать.
Изъедавшая тело Гримма болезнь заставляла его постоянно искать опору в окружающих предметах. Адам двигался, как шарнирная кукла; как один из тех механизмов, что населяли пространство операционной. Удивительно, что его изношенные суставы не отзывались металлическим скрежетом на каждый шаг — так мало осталось в нём от человека, в жилах которого должна была течь горячая кровь. Пошатнувшись, он вымученно нашёл рукой стену, не отводя взгляда от фигуры в кресле.
Посмотри на меня. Открой глаза. Покажи мне своё лицо.
Безумием можно отравить чужую душу, как отравляют одиночеством, безнадёжностью, страданием. Пленники Адама нередко сходили с ума. Мало кому удастся не повредиться рассудком, оказавшись в подобных условиях. Одни очень скоро скатывались в непрерывную истерику и дурашливые кривлянья; другие замыкались в глухой скотской отстранённости, беспрекословно послушные любому удару и окрику.
Гримм вслушивался в страшный, надрывный полусмех-полувой, вспоминая, каким был прежде тот, кто издавал этот душераздирающий звук. Там, на фронте, пока остальные теряли надежду и умирали, Конни продолжал верить в лучшее — и выживал. Неистребимое жизнелюбие выручало его везде и всюду. Оно его теперь и погубит. Запертый здесь, с мыслями о неотвратимости смерти, лишённый возможности влиять на свою судьбу, он выгорит дотла изнутри.

Адам отвернулся. Пальцы здоровой руки скользнули по сенсорному экрану. Губы беззвучно шептали давно заученные команды, будто шаманские заклинания.
Подвижный длинный манипулятор вцепился скелетообразной кистью в предплечье Конрада. За ним потянулся другой. Мигали крохотные огоньки камер. Будучи не в состоянии толком пошевелиться, Конни выглядел не лучше распятой для препарации лягушки, насильно растянутый на операционном столе. 
— Будет ещё немного больно, — предупредил Адам, словно извиняясь. Ему жаль, так жаль. Гримм мог бы ввести Конни обезболивающее. Погрузить его в наркоз. Но не стал, не желая упустить ни единого мгновения чужого страдания — это было всё равно, что отказаться насладиться хорошим вином, красивой музыкой или горячим сексом с умелым любовником. Судорожные сокращения мышц, картины мучительной агонии завораживали его не хуже, чем дуда факира пленяет кобру своим танцем. 
Негромко закашлявшись, Гримм подошёл к одному из длинных столов, на котором блестели с пугающей аккуратностью разложенные в лотках бесчисленные иглы, скальпели, щипцы, зажимы.
Он слышал монотонное гудение работающего модуля, заново собирающего Конрада из осколков костей и фрагментов плоти. Почти так же, как много лет назад, после того страшного взрыва, — только тогда Адаму приходилось рассчитывать исключительно на свой талант. Бесценный опыт. Теперь рутинную работу за него проделывала машина. Гениальнейшая выдумка робототехники, вобравшая в себя все знания человечества о медицине, от древности до современных времён, никогда не совершавшая ошибок, напичканная датчиками и микросхемами, способная самостоятельно оценить тяжесть и характер повреждений, зафиксировать пациента так, чтобы он не нанёс себе урон, соединить обломки костной ткани, вправить вывих или провести резекцию органов. Но чего она не могла — вывернуть наизнанку человеческую сущность, сделать её послушнее глины и облечь в овеществленное порождение искалеченной фантазии. Здесь ей было не заменить ни умелых рук Адама, ни его ума. Машина была репликой, подражателем; он был творцом.
Крючья и лезвия неутомимо порхали в воздухе, вонзаясь в тело Конрада — тело издыхающего зверя. Пускали ему кровь, отворачивали кожу, терзали растравленные раны — чтобы вычистить их и скроить рваные края. Адам время от времени бросал на друга пристальный взгляд через плечо. Боль должна быть сильной, но быстрой. Даже у машины было больше милосердия, чем у человека, наживо зашивающего собственное запястье, низко склонившись над столом. Гримм морщился, скрипел зубами, выпячивая острые желваки, но ему в голову не пришло воспользоваться анестетиком. Свою боль он принимал в той же степени равнодушно, с каким трепетом наблюдал чужую.

Когда Гримм закончил латать свою руку, один из механических манипуляторов копошился в разбитой коленной чашечке Конни.   
Пересев на стул возле пленника, Адам опустил ладонь на его лоб. Кожа была ошпаривающе горячей и влажной от пота.
— Ты молодец, — похвалил он Конрада. — Ты справишься. Как справился в прошлый раз. Помнишь? Никто тогда не верил, что ты выживешь. Никто. Кроме меня. — Адам говорил: голосом, глазами, не меняясь в лице, словно оно отказывалось повиноваться ему. Смерть и война спустя столько лет всё ещё стояли у него за плечами, и он не забывал, не хотел забывать о них ни на мгновение, в отличие от друга. — Я так винил себя. Когда тебя засыпало осколками взрыва, я ковырялся в чьих-то потрохах и ничего не подозревал. Я должен был быть с тобой в этот момент. После операции ты провалялся без сознания тридцать восемь часов. И всё это время я старался проводить с тобой каждую свободную минуту. Позабыл про сон, про еду. Держал тебя за руку, будто хотел вывести из кошмара обратно к живым. Не помню, что я тебе тогда говорил... какая разница, впрочем... Я думал, что будет со мной, если ты не выкарабкаешься. Не хотел даже верить в такую возможность. Зато как ты был рад видеть меня рядом, когда очнулся. И первым делом спросил, если у нас в санчасти симпатичные медсестрички.
Он рассмеялся. Сухой смех был похож на шорох опавших листьев, гонимых осенним ветром.
Гримм медленно повернул голову на своей птичьей узкой шее, провожая взглядом ещё одну стальную конечность, увенчанную скальпелем — и едва не издал завистливый стон, наблюдая, как сверкающее жало неторопливо погружается в плоть над лобком. Один нажим, безупречно выверенное усилие — и кожа разъехалась почти к самому горлу вспухшей кровью трещиной, напоминающей разрез женской промежности. Роботизированные пальцы погрузились в рассечённое чрево, отодвигая кольца кишок, чтобы добраться до изувеченных органов. Гримму до одури хотелось, чтобы это была его рука — там, в этом пульсирующем, горячем и алом. Раскрытый от паха до ключиц, Конрад был как никогда прекрасен.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8695948.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+1

24

Совсем недавно Конраду казалось, что хуже не может быть, что боль сильнее, интенсивней уже невозможна. Он не ошибся.
Просто в чреве этого механического монстра, вдумчиво перемалывающего жертву, не было места для понятий "лучше" или "хуже". Не было и самого Конрада. Только бесконечно страдающее существо, распахнутое, распяленное, обречённое.
Под натиском оглушающе чётких ощущений того, как сшиваются наживую нервы, как реконструируются связки, как обломки кости собираются воедино - под всем этим было сложно не потерять себя. Переживаемая острая леденящая мука не могла уместиться в голове, и памяти, самоосознанию и другим ненужным вещам пришлось потесниться. Их мог позволить себе человек. А не тот, в чьи лёгкие проникает воздух лишь для того, чтоб взорваться отчаянным воем.
Личность оказалась всего лишь тонким слоем краски, покрывающим изнутри стены дома, что был построен из глубинных инстинктов, самых простых потребностей, из жажды жить, выживать, бороться. Во время землетрясений первой опадает штукатурка.
Собственное имя, характер, прошлое, то, как он оказался здесь, чем жил раньше - всё растворилось, рассыпалось, перегорело в бесплодных мышечных сокращениях, в сбитом дыхании, в разрывающем грудь сердцебиении, в криках.
Боль была нестерпимой, но деться от неё было некуда. Несколько раз Конрад терял сознание - или был близок к этому. Но даже на дне чёрной пропасти его доставали ощущения. Взрывы сверхновой, почему-то обрамлённые тихим скрежетом или хрустом, этими странно неподходящими ко вспышкам, чуждыми звуками, отмечающими манипуляции с раздробленными костями.
Модуль латал его, идя снизу вверх, с деловитым равнодушием вгрызался в тело, потрошил его, вливал в вены новую кровь. Его методичность перекликалась с тем, как Гримм избивал пленника, просчитывая каждый удар и зная, что от него нет спасения. Два бездушных механизма, только один из них умел улыбаться.
Даже зафиксированный намертво, Конрад всё же дёрнулся от коснувшейся руки, будто она была слишком холодной. Или слишком реальной. Или слишком, невозможно ласковой в этом бесконечном аду. Где-то в подкорке шевельнулся призрак узнавания, совсем бледный на фоне пульсирующей красноты нового мира, но ещё различимый. Что-то подобное уже случалось. Было так же плохо, мутно, липко - и звучал хриплый голос, вплетающийся в войну, что вело его тело каждой клеткой.
Вскрытая брюшная полость, таящая множество кровоизлияний. Перекошенное в гримасе беспредельной муки лицо. Волосы, слепленные в единое бурое месиво. Бессмысленные глаза, бешено вращающиеся в орбитах, с одинаковым выражением глядящие на всё, не различающие слепящую лампу, пустоту и лицо Адама, палача, друга.
И вдруг прорвавшийся жалобный скулёж.
Голос и мягкое касание ко лбу несли утешение. Лезущие в нутро механизмы, оснащённые скальпелеобразными насадками, щипцами, насосами для откачки крови - терзали. Конрада растягивало, трясло в агонии между двумя этими полюсами. Он то сипел в отчаянной борьбе за новый вдох, то рычал раненым зверем, который обещает более сильному врагу, что несмотря ни на что дорого продаст свою жизнь, то выл, не помня себя, то жаловался без слов на то, как плохо, как больно, как нескончаемо.
Муки в нём уже было много больше, чем крови.
Он кашлял ею, пока монструозные манипуляторы извлекали осколки рёбер у него из лёгких и сшивали желудок, что залил своим содержимым всю брюшную полость; хрипел ею всё надрывней, пока каждый из уже стянувшихся или ещё сочащихся влагой рубцов от ударов плети был вскрыт и вновь разгорался опаляющим огнём; обессиленно забулькал, когда по губе пробежалось подобие механического паука и вгрызлось в рваный след, змеящийся к щеке.
Темнота сгущалась перед глазами. Густая, пронизанная жаром, она затягивала в себя, надеясь переварить. Пережатые заранее проигранной борьбой мускулы расслабились, глаза закатились, показывая из-под неплотно опущенных век полумесяц белка. Дыхание со свистом протискивалось меж окровавленных зубов, задевало роботизированную конечность, что лезла в рот, зашивая щёку и десну.
Конрад слушал голос, завязший в сознании, обозначающий реальный мир. И не помнил, нужно ли возвращаться.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

25

Доходивший до горла разрез залило специальным составом, спаявшим края раны, как спаивают раскалённый металл. Гримм осторожно провёл пальцем по набухшему бледному шву.
Секунду назад Адам мечтал о том, чтобы погрузить свой член в распахнутую брюшину Конни, изнывая от неодолимого желания трахнуть его горячо пульсирующие внутренности; но постепенно похоть уступила место иному чувству.

Тот страшный день, означенный раскроившим жизнь надвое взрывом, всё никак не шёл у него из памяти. Никто и никогда больше не видел Гримма таким, каким он стал в эти невыносимо долгие, нескончаемые тридцать восемь часов. Тридцать восемь. Так мало и в то же время так бесконечно долго, если каждую секунду решается судьба самого близкого тебе существа. Ещё такой молодой, Адам тогда враз постарел на несколько лет: он осунулся, растерял всё свое обычное спокойствие, изменил годами вырабатываемой привычке никогда не повышать голос, грозно рявкая на молоденьких медсестёр, докучающих своей назойливой заботой ему и его раненому товарищу; и впервые в жизни испытывал подлинный страх. Беспомощность. Гримм никого не подпускал к постели Конни, сам менял его пропитанные кровью и сукровицей повязки и готов был отдать ему одну половину своего тела, а вторую принести в жертву любому из богов, — всё, что угодно, лишь бы вытянуть друга с того света.
А ещё говорил. Говорил и говорил, не вникая в смысл собственных слов; только бы не оставлять Конни наедине с его борьбой — просто чувствовал: так нужно. Иным способом выразить свою преданность, дотянуться до Конрада сквозь сумрак боли и неотступную тень смерти он не мог.
Так же, как и сейчас. 

В какой-то момент Адам замолчал. Голос становился всё тише и тише, как истончающееся русло реки, пока не иссяк вовсе. На левой щеке Конни запеклась тёмной коркой подсохшая кровь. Свежая, алая, тянулась тонкой струйкой от угла искорёженного рта. Медленно стекая вниз, она собиралась крохотной лужицей между ключиц. Гримм нагнулся ближе и поцеловал вздувшуюся венами мощную шею, собирая языком и губами солёные капли. Затем приник щекой к груди Конни, влажной и липкой. Прикрыл глаза и прислушался. Загнанное сердце Парк-Лэйна стучало часто, но исправно, словно шептало: я сильное, я справлюсь, не убивай меня. Так бьётся желание жить — непокорное и необоримое.
Левую половину лица — от виска до угла челюсти — заляпало красным, когда Адам выпрямился, чтобы взять ладонь Конни в свою и мягко сжать его пальцы, окоченевшие и обессиленные, почти как у трупа.
— Всё. Уже всё.
Это «всё» прозвучало, словно лопнувшая струна в натянутой до изнеможения тишине. И будто стало легче дышать.

Конрад выглядел так, как если бы его собрали из кусков нескольких людей. Адам возился с почти бессознательным телом не меньше двадцати минут. Придирчиво изучал каждый новый рубец, каждый шов, трогал пальцами их срастающиеся крестовины, морщась недовольно, пеняя на несовершенство машины, которой всё же не хватало человеческой искусности — грубо, недостаточно аккуратно: он бы сам сделал лучше... Измерил пульс, давление, проверил нервные реакции. Поставил Конраду мочевой катетер и капельницы, сделал ещё одну инъекцию, — на этот раз в шприце было снотворное.
Питательный раствор вместе с лошадиной дозой обезболивающего текли по тянувшимся к рукам трубкам, словно по прозрачным венам, даря спасительное, безмятежное бесчувствие, избавляя от муки. То не был акт милосердия. Только здравый расчёт. Сломанную куклу нужно починить — боль, которую Конни познал сегодня, надо смыть с его тела, как смывают кровь; чтобы новая ощущалась ещё острее.
— Теперь отдохни. Придётся тебе провести ночь здесь.
Выдохнув утомлённо, Адам откинул слипшиеся волосы со лба.
— Ты ведь не боишься темноты?
Свет погас. Гримм вышел, оставив Конрада наедине с самим собой. И всё же тот был не один: во мраке бетонного саркофага по-прежнему мерцали столбы тусклого сияния, объявшего скрюченные в посмертной судороге фигуры застывших в формалине уродцев. Ряды мутно-белых глаз слепо пялились в пространство, ища того, кто нарушал своим присутствием их долгий сон — того, другого, ещё живого. Ещё смеющего дышать.

***

— Конрад.
Бесчувственный голос вспорол тяжело давящую тишину. У ног Адама, вытянув длинные жилистые лапы, лежала собака. Огромный дог был неподвижен, и только вздымающийся мерным дыханием бок выдавал в нём создание с горячей кровью и бьющимся сердцем. Неправдоподобно белоснежная шкура, лоснящаяся в свете ламп подобно чистому бархату, придавала грациозному животному сходство с мраморным изваянием, вышедшим из-под руки античного скульптора.
— Конрад.
На этот раз чётко произнесённое имя прозвучало громче и твёрже. Человек на полу зашевелился, и дог поднялся следом, настороженно потянув носом воздух. Поджарый, мускулистый, он доставал Гримму едва ли не до груди. Дюймов сорок в холке, не меньше, и силён словно дьявол — не пёс, арабский жеребец.
Адам стоял, как и прежде, опираясь на палку. За вчерашний день он так и не нашёл времени отмыть её от крови — чуть потускневшая сталь была поедена ею, точно пятнами ржавчины; у самого конца, уткнувшегося в серую пыль, присох кусок содранной кожи.

Наверное, так и должен был выглядеть для Конни настоящий ад: просыпаться от обжигающего холода и чувства липкого страха, наглухо замурованным в безликих подвальных стенах, на цепи и в ошейнике; видеть перед собой своего мучителя, не имея возможности ни убежать от него, ни воспротивиться его жестокости; корчиться от неотвратимой боли, до потери способности сознавать себя, до заливающего рассудок беспамятства, — чтобы каждый раз по пробуждении переживать снова и снова один и тот же повторяющийся кошмар.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707215.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+1

26

С равнодушим полутрупа Конрад воспринимал манипуляции Адама. Не самые приятные ощущения, но после пережитого все раздражители казались чем-то не страшнее занозы.
Уже всё.
Больной безумной твари не стоило верить, но ощущение вымученной эйфории всё равно прорастало в сердце, пуская корни прямо сквозь его ткани. Всё закончилось, всё позади. Другие мысли выдавливало из головы концентрированной тяжестью.
Густеющая темнота нахлынула со всех сторон, сожрала всё, кроме зелёных столбов света и облачённого в плоть безумия.
Конрад закрыл глаза. Он не боялся. Способность бояться чего-то или кого-то помимо Адама выбило из него, вытравило и выскребло - до дна.

Сон был тяжёлый, выматывающий. Даже пробившееся в какой-то момент осознание, что это всё снится, не слишком помогло.
Он бродил по пустырю, затянутому туманной дымкой. Искал что-то, но всё время натыкался на иссохшие птичьи скелеты, затёртые до неузнаваемости монетки и человечность формалиновых уродцев. Потерянные, ненужные вещи. В какой-то момент из клочьев густого влажного воздуха проступил контур искомого, неверный, зыбкий - Конрад потянул к нему руку. И увидел сильные тонкие пальцы на своем локте. Неведомый предмет ускользал, не давался, а чужие пальцы уже пробежались лёгкой приятной дробью по плечу, обвели ключицу и со змеиной неторопливостью поползли ниже, по шрамам, путаясь в карте старых ранений. Они гладили неровные рубцы так мягко и любяще, что плоть под ними расступалась, послушно, естественно.
Он проснулся с мышечным спазмом, с бешено бьющимся сердцем. И чуть не застонал, осознав реальность.
Подвал, Адам, удары током, выжигающие любую мысль о сопротивлении, хруст костей, сдираемая крючьями плоть, Адам, колбы с предыдущими жертвами, Адам, лаборатория - и Адам, Адам, Адам. Не привиделось в горячечном бреду. Не приснилось.
Всё это на самом деле. Всё произошло и будет происходить, пока...
Чуть успокоившийся было пульс разом сорвался в истерику. Отгоняя образ пустого резервуара, Конрад стиснул зубы, отчего короста рубца на зашитой щеке треснула, засочилась кровью. Парк-Лейн зло, ненавидяще во всю душу уставился на Адама.
- Что пришёл? - так мог бы спрашивать полноправный и не слишком гостеприимный хозяин этих застенков.
Он заворочался на полу, с трудом, после нескольких попыток, принял сидячее положение. Всё тело казалось чужим, слишком тяжёлым, промороженным. И всё же, с неохотой и опаляющими болевыми ощущениями, но оно повиновалось мысленным приказам и даже оказалось способным издавать осмысленные звуки. Только голос и звучал надсаженно, а внутри гортани безбожно драло.
Сколько он пробыл в отключке? После всего, что Адам сделал с ним, казалось невозможным восстановиться так быстро.
Напряжённый взгляд обшарил Адама, отдёрнулся от орудия в его руках, отметил громадную собаку и вновь вернулся к нему самому.
Казалось, морщины, испещрившие лицо Гримма, стали глубже. Будто ночью, пока он спал, их точил неустанный ручей из крови и слёз его жертв.
- Ну как, тебя уже допрашивали? - с безнадёжно храбрым вызовом спросил Конрад.
Не то чтобы он был совсем глуп или горд, чтоб хорохориться, пытаясь скомпенсировать полную беспомощность. Нет, это тоже.
Но одновременно хотелось узнать, ищут ли его, вычислили ли Гримма. Хоть что-то, пусть даже дорисовав всё по молчанию или уклончивому ответу.
Его должны искать.
Ведь Джесс, Джессалин. В мыслях Конрада она была связана с лёгким чувством вины так же крепко, как с ощущением домашнего уюта и запахом сирени. Она привыкла к тому, что он мог не прийти ночевать, но более длительная отлучка должна была вызвать у неё тревогу. А там, пусть не сразу, но начнутся поиски.
С отчаянным вниманием Конрад обратился памятью к последним часам свободы. Он сидел в баре, его видели вместе с Гриммом. Найнс был тем ещё выпивохой, да и не имел привычки пасти приятелей, но он мог запомнить нетипичного для бара субъекта, с которым ушёл Конрад. И официант, Томми. Они вроде к нему цеплялись. Обычное дело для таких заведений, конечно же, но вдруг запало ему в память. Что ещё? Таксист. Он молча привёз их, не оглядывался, был просто усталой функцией, работающей лишь на доставку людей из одного места в другое.
Но вдруг, вдруг.
Конрад в очередной раз опробовал наручники на прочность. Оскалился, подавшись в сторону Адама, что не понравилось псу - и затхлый воздух прорезало низкое угрожающее рычание, которое рождалось будто даже не в мощной широкой груди зверя, а в невидимом грозовом облаке. Конрад расправил плечи, чтоб не поёжиться. Краткого, но слишком близкого знакомства с тем, что Адам притаскивал в прошлый свой визит, оказалось достаточно, чтоб не ждать ничего хорошего от собаки.
Впрочем, было ясно, что в принципе не стоит ждать ничего хорошего от этого психа.
- Даже интересно, ты сдохнешь в камере смертников или всё же доживёшь до казни.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+2

27

Конни наверняка считал Адама безумцем — тот был в самом деле безумен: но только отчасти. Это помешательство особого рода. Тихое, глухое, механическое. Адам не путал чисел, не забывал имён, у него в стенах не жили волки. Но там, где у нормального человека располагается сочувствие, у него в сердце зияла пустота. Изучая рельефное тело пленника, похожего на мучительно линяющую змею из-за своих заживающих ран, Гримм искренне радовался, что тот уже в состоянии двигаться, говорить, даже сопротивляться, — и предвкушал, как будет снова истязать его плоть. Ведь в этом нет ничего запретного — причинить боль другому существу или лишить его жизни. Так же естественно, как дышать или заниматься сексом; так же желанно, как жить и продолжать надеяться, что тебя спасут от чужой жестокости, вырвут из рук неумолимого палача. Так же неоспоримо и правомочно, как мясники режут скот, а тюремщики отправляют приговорённых к смертной казни на плаху.

Адам посмотрел другу в глаза.
— Нет. Ещё нет, — честно ответил он на вопрос Конрада, проигнорировав последнюю фразу. — Не допрашивали. Слишком рано.
Он знал, что к нему придут. Знал, но не испытывал ни малейшего беспокойства, уверенный в своей безнаказанности. Чудовищная коллекция Адама была бы гораздо обширнее, не испытывай он таких сложностей в поиске жертв, не будь так осторожен. Мальчики, юноши, мужчины, — Адам был придирчив в выборе, брезгуя тем, что считал для себя недостаточно хорошим. Он не обретался в обществе гомосексуалов, где все так тесно знакомы друг с другом и чересчур велик риск привлечь к себе ненужное внимание. Не снимал шалав, готовых за деньги терпеть почти любые издевательства заказчика: сутенёры следят за своим живым товаром; а те, что работают в одиночку, без всякого надзора, никогда не согласятся отправиться с клиентом в лесную глушь, где на многие мили кругом живой души не сыщешь.
Конрад оказался наивнее уличной шлюхи. Не заподозрил неладное, не смутился странным поведением Гримма. Как никогда не смущался прежде, — всё прочие, кроме, пожалуй, пациентов, предпочитали избегать общества Адама, отвращаемые его повадками трупоеда. Большинство хирургов, выходя из операционной, стремятся поскорее избавиться от запаха крови и потрохов, смыть его с себя. Адам же словно впитывал его порами кожи, как земноводное впитывает воду из окружающей среды, насыщая влагой свои ткани, и носил всюду с собой — этот тёплый, с ноткой железа аромат смерти и страданий.
От него и сейчас так пахло.

— Посмотри, что ты наделал, — с мягким укором пожурил он Конни, задрав рукав пиджака: скелетообразная кисть была аккуратно перевязана, по центру повязки растекалось неприятное влажное пятно. Несмотря на все усилия и принятые меры, рана загноилась. Подтачиваемое болезнью тело уже не справлялось с повреждениями так, как раньше. А сыворотка, которую Адам ввёл Конни, была ядом для него самого. Один укол — и он сгорит, истает, словно восковая свеча за какие-то пару дней. Оставалось уповать на то, что его организм всё ещё не истощил свои ресурсы настолько, чтобы не суметь побороть инфекцию.
Белый бинт резко контрастировал с чёрной тканью одежды. Гримм словно носил вечный траур по собственной жизни.
— Я не сержусь. И не виню тебя. Но оперировать я пока не смогу. Это скверно, очень скверно, — Адам едва уловимо нахмурился, и лоб прорезало сетью морщин, отчего лицо напоминало карандашный рисунок; затем взгляд его просветлел, — зато я смогу уделять тебе больше времени. Работу в клинике я вынужден оставить. Пришлось соврать коллегам, что меня покусала собака. — Сказанные сидящему на цепи невольнику, эти слова должны были прозвучать как злая ирония, — и всё же Адам оставался пугающе серьёзен. — Но ты ведь не собака, Конни, верно? Ты не дикий зверь, — свободной рукой он взял пса за ошейник, и низкое клокочущее рычание мгновенно смолкло. Осталась лишь та же вязкая, холодная тишина могилы, тревожимая тихим звоном цепи и голосом Гримма, медленно перебирающим слова, точно постукивающие друг о друга чётки. — Потому что если это не так, если ты будешь вести себя, как ведут себя звери, мне придётся поступать с тобой соответственно.

Адам лгал. Ни с одной из четвероногих тварей он не обходился так дурно, как с представителями одного с ним биологического вида. Даже псу, преданно жмущемуся к ноге Гримма, ни разу не довелось ощутить на себе и толики той жуткой боли, которая выпадала на долю побывавших здесь жертв. Адам пестовал и лелеял своего бессловесного слугу пуще дитя. Он взял его к себе щенком — слепым, толстолобым и неуклюжим детёнышем, и нарёк его Гармом. Как и для всякой собаки, для Гарма хозяин был богом. Других богов он не знал — те люди, которые попадали в руки Адама, оказывались в его владениях на положении бесправного скота. И псу это было известно. Адам взращивал в нём эту убеждённость. В представлении дога все пленники были низшими существами. Их можно кусать и рвать, наказывая за непослушание; но нельзя убивать — это право принадлежит одному только Гримму.

Пёс запрокинул точёную голову и посмотрел на хозяина, скупо вильнув хвостом. Можно было лишь восхититься исполненными спокойного достоинства манерами этого благородного животного: прекрасная понимая, что сейчас последует, дог, тем не менее, не проявлял никаких признаков нетерпения — всецело послушный державшему его за ошейник человеку, он лишь лениво щурился на яркий свет, приоткрывал алую пасть, демонстрируя крупные острые клыки цвета слоновой кости. Адам неторопливо поглаживал лощёный белоснежный бок дога и думал, что если ему удастся добиться от Конрада хотя бы вполовину такой же покорности, это будет огромной победой. Будь у него лишь чуть больше времени...
— Взять.
Он разжал пальцы.
Не издав ни единого звука, дог сорвался с места гибким, грациозным движением. В белизне искусственного света его поджарое вытянутое тело скользило словно бы без всякого усилия. Длинные лапы взметнулись в воздухе, щёлкнули челюсти, как захлопнувшаяся крышка рояля. Пёс вцепился человеку в предплечье. Глухо рыча и захлёбываясь горячей слюной, он пытался повалить добычу на пол, подмять её под себя. Адам стоял в стороне: не двинувшись с места, он наблюдал эту дикую, отчаянную борьбу — схватку двух зверей, один из которых лишь казался принадлежащим к роду людскому.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707215.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ниццше[/SGN]

+2

28

Конрад ждал ответа - и был готов убить себя за то, с какой обнажившейся, отчаянной надеждой глядел на Адама. Не стоило доставлять ублюдку лишнее удовольствие, демонстрируя, как нужны его слова, просто... просто давящие стены - и холод, и боль в каждой клетке тела, и цепь на шее. Это подтачивало выдержку, оголяло нервы.
Нет. Его ещё не искали.
Но начнут, обязательно. Джесс ведь только на первый взгляд тихая и покладистая, но она всех на уши поставит, когда поймёт, что её муж не просто загулял дольше обычного. Она... она сделает это.
Верхняя губа Парк-Лейна изогнулась, вздёргиваясь ещё выше в хищном оскале, обнажающем зубы во всей красе. Конрад не пытался понять, почему так удивительно быстро восстанавливался после беспредельных пыток, в то время как Адам всерьёз мучился с укусом. Может, в обстановке меньшего стресса и обратил бы внимание. Но не сейчас, не предчувствуя продолжение истязаний и не захлёбываясь от бессильной ярости.
- Пошёл ты.
Он сплюнул, чтоб не показать, насколько напуган перспективой. Уделять больше времени.
От этих слов веяло крайней степенью жара и холода. Они обещали долгие часы муки.
- Только подойди ко мне, тварь, я тебе глотку вырву.
В своей обычной, нормальной жизни, жизни до этого подвала, Конрад нечасто демонстрировал эту сторону своего характера. Неутолимая свирепость ничуть не шла рубахе-парню Конни, добродушному балагуру, в котором лишь по генетической прихоти оказалось без малого два метра роста. Он не был конфликтным, а случавшиеся драки воспринимались частью широкой натуры.
Он точно не мог бы бесноваться, натягивая цепь в попытке добраться до мучителя и утробно реветь:
- Ты сдохнешь, Гримм, ты сгниёшь заживо!
Один был спокоен и пребывал в полной гармонии с собой. Он великодушно простил друга за то, что тот лишил его работоспособности на неопределённый срок. Он мыслил конструктивно и лишь сокрушался о том, как всё вышло.
Второй рычал, роняя хлопья кровавой пены и в остервенении бросался раз за разом, заставляя цепь выводить свою грохочущую песню.
Казалось, поехавший маньяк тут - совсем не Гримм.
Повинуясь короткому слову, бледная псина, будто выцветшая вместе с хозяином, деля с ним болезнь, бросилась в атаку. Крупный зверь, опасный противник, будто состоящий не из плоти и крови, а из рефлексов убийцы и безукоризненного послушания. Как оказалось, Адам творил не только уродов в резервуары, но и натаскивал бойцовых псов.
Со свободными руками у Конрада ещё были бы шансы. А так он мог лишь пытаться устоять, пока псина висла на нём и трепала, низко клокоча горлом. Очередной прыжок, в который была вложена вся её масса, опрокинул Конрада на спину. Он сгруппировался и обеими ногами ударил собаку в грудь. Бритвенно-острые зубы полоснули по бедру, оставляя глубокие драные раны, но всё же Конраду удалось отпихнуть пса и подняться.
Пёс уже вновь нёсся вперёд, ведомый лишь приказом.
Сука Гримм стоял поодаль и наслаждался зрелищем травли, у которой мог быть только один исход. И было в его глазах что-то такое, отчего Конрад, даже полностью уйдя в свою заведомо проигранную борьбу и дыша лишь ею, затаённо жалел о том, что его горло защищает стальной обруч. Затягивающая чернота зрачков Адама сулила множество ужасов, в сравнении с которыми смерть под собачьими клыками была бы избавлением.
Но он бился, вырывался, оставляя в чудовищной пасти куски мяса - нестрашно после той плети, - даже сумел сам вгрызться и оторвать часть уха, когда зверюга впилась в плечо, мотая по бетонному полу, как огромную игрушку, и её клыки ощутимо прочерчивали следы на костях.
Откушенный кусок уха скрипел на зубах хрящом, расползался шерстью по рту. Неважно. Слишком много крови за два дня, чтоб не привыкнуть. Своя, чужая - по вкусу не различить.
Конрад выдыхался, и не так уж много у него было возможностей для сопротивления. Упав на правый бок, он взвыл от боли, прошившей грудь. Лёгкие будто стиснул гигантский наэлектризованный кулак - переломанные рёбра дали о себе знать. Парк-Лейн скорчился, сжался вокруг этого пульсирующего пятна внутри себя. Он мучительно пытался вдохнуть и надсадно хрипел в сражении, более тяжёлом, чем с четвероногим противником.
Секундное промедление оказалось решающим - теперь собачья пасть настигала со всех сторон, то и дело награждая предупреждающим укусом. Шкура пса уже не была белоснежной, тут и там её испещряли кровавые кляксы. Он рычал - и Конрад вторил ему со злостью безнадёжности.
- Твар-р-рь, су-ука, убью, пор-рву тебя![NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

29

В голове Адама всё ещё звучал голос Конрада, тонущий в лязге тяжёлой цепи. Ты сгниёшь заживо. Эти слова, облечённые в бессмысленную угрозу, выкрикнутые в приступе бессильной ярости, эхом отозвались в зияющих пустотах его души. Пульсирующие колодцы зрачков Гримма скалились в пространство, поглощая очертания предметов без всякой осмысленной цели. Он вдруг почувствовал себя обнажённым до самых костей, — как один из тех мертвецов, останками которых была наполнена его память. Так много мертвецов у него внутри.
Изогнутые дуги бровей болезненно опустились над запавшими глазами, означенными на бледном, измождённом лице покойника пятнами черноты.
Разве ты не видишь, Конни? Я уже сгнил. Поэтому мне так нужно твоё тело. Твоё живое, настоящее, здоровое тело.
Адам тихо, едва заметно выдохнул. Чудилось, вместе с дыханием изо рта поднялся пепел от съедаемых болезнью лёгких. Гримм что есть сил закусил губу, предчувствуя очередной приступ кашля, и распробовал солёный железный привкус на языке.
Он смотрел, смотрел во все глаза на разворачивающуюся перед ним первобытную схватку, видя в противоборствующем переплетении тел зверя и человека набросок их будущего соития. Раззадоренный вкусом крови, дог метался вокруг своей добычи подобно белоснежному смерчу; но Адам сосредоточил своё внимание не на нём, — с терпеливым врачебным интересом он отмечал, как хорошо Конрад владеет своим обновлённым телом. Переломы срослись, и хотя боль от нанесённых травм, очевидно, пока ещё мучила его, он уже совершенно поправился.

Гримм сложил губы, будто хотел прикурить сигарету, изобразив негромкий, мелодичный свист. Заслышав этот звук, осатаневший дог замер на мгновение, встряхнул головой, поведя разорванным в клочья ухом. В его суетливых хищных движениях читалась мучительная борьба: подчиниться воле хозяина или повиноваться инстинкту охотника, велящему прикончить строптивую жертву. Адаму пришлось подойти ближе и опустить ладонь на вздыбленную холку пса. Ослеплённый яростью, зверь глухо заворчал, словно не сразу признав того, кто посмел до него дотронуться. Гримм дважды позвал его по имени, — и тот, в конце концов, покорно замер, усмирённый спокойным уверенным тоном. Не разжимая намертво сомкнутых челюстей, он переступал лапами по бетону, впившись клыками Конраду в предплечье и не давая тому подняться. Адам гладил покрытое короткой шерстью брюхо, нависшее над скрючившимся от боли человеком на полу; приласкал пальцами пенис. Он словно ждал чего-то.
Адам не давал Гарму случаться с суками. Так он надеялся умножить заложенную в нём природой свирепость. Однажды тот попытался изнасиловать одну из жертв. Восхищённый этим диким зрелищем, Гримм начал всячески поощрять противоестественное влечение своего питомца. Он науськивал его на пленников, позволяя ему покрывать их, словно животных, и клеймить своим семенем как свидетельством их униженного положения.

Низкое сдавленное рычание дога валами бросалось то вверх, то вниз, меняя тональность; но теперь в нём слышалась новая нота. Зверь был возбуждён. Его гениталии свисали между задних лап, угрожающе огромные в своей естественной силе. Адам усмехнулся, ощупав взглядом достоинство пса: не член — орудие пытки. Увеличивается в размерах, оказавшись внутри, становится твёрже и толще. С такого не слезешь, не разорвавшись на части.
Сам Гримм, казалось, испытывал не меньшее возбуждение. Змеиным движением он то и дело проводил языком по излому своих пересохших спёкшихся губ, тянул жадно воздух широко раздувающимися ноздрями. Воздух был холоден; но в его вибрации слышался жар, исходивший от чужой кожи, и его опаляющая близость сводила мышцы Адама сладким спазмом. Охваченный острым сексуальным чувством, он подобрал цепь Конни и понукающим хлопком ладони подтолкнул дога вперёд, предвкушая то, что сейчас произойдёт.
Трахать, ебать, совокупляться — в применении к Конраду все эти слова звучали так, словно принадлежали высокой поэзии. Адам наслаждался его видом, перебирая в уме каждый элемент скульптурного совершенства: широкий разлёт грудной клетки, узкий таз, сочленённый с бедренной фасцией; глубокий изгиб позвоночника, начинающийся от перевитой венами могучей шеи; связки внутренних органов, подвешенные в мышечном корсете брюшной полости, стыдливо прикрытые наслоениями жировой ткани и эпидермиса, как прикрывают наготу от жаждущего взгляда любовника слои одежды. Конни не мог осознать, насколько он красив, когда что-то — будь то гнев, страх или страдание — приводит в нервное напряжение все до единого мускулы его тела; как это происходило сейчас. Тёмная корка крови липла к его коже, словно вторая шкура, из-за чего он по-прежнему выглядел освежёванной заживо жертвой безумного мясника.
Понимал ли Конрад, что собираются сделать с ним? Даже если нет, это ничуть не умаляло его отчаянного сопротивления. Он бился и дёргался, скаля зубы, точно издыхающий аллигатор, большой, сильный, неутомимый. Но битва его была заранее обречена на поражение. Гримм мечтал видеть его таким — побеждённым более могущественны противником. И противником этим были не пёс, даже не сам Адам, не цепь и подвал, но всё вместе, одно безликое бездушное жестокое чудовище.

Нетерпение пса начало перерастать в раздражение. Он вился вокруг, бросался раз за разом, жаля бока и бёдра пленника короткими злыми укусами. Гримму пришлось несколько раз провести палкой рядом с Конни, заставляя того отодвигаться дальше от жгучих электрических искр, привставать на колени, шире разводить ноги. Они плясали в странном танце, нагромождением живой плоти друг подле друга, словно фантастическое существо с тремя сердцами и несколькими парами конечностей, изгибающихся в немыслимых узорах.
Наконец, догу удалось взобраться на человека. Его лоснящийся бархатом круп возвышался поверх крестца Конрада; пахом он прижался к его ягодицам. Длинные жилистые лапы сошлись под животом, бёдра прильнули к бёдрам. В тот же момент Гримм ощутил, как натянулась тугой струной цепь в его руке — Конни, должно быть, почувствовал пронзившую его изнутри боль. Пёс сношал его, часто дыша и роняя горячую слюну из раскрытой пасти. Заливался рычанием и пускал в ход клыки всякий раз, когда тот пробовал вырваться. В этом акте насилия не находилось места чувственности, присущей брачным играм людей; лишь оголённые, неприкрытые инстинкты животной натуры, подкупающе честные и простые в своих проявлениях.
Гримм поставил ногу Конраду между лопаток, пригибая его к полу всем своим весом. Палка опустилась возле лица, рассыпая голубоватые всполохи.
— Стой смирно, не сопротивляйся, — предупредил он, удерживая извивающееся тело. — Иначе будет хуже.
Электрический треск сливался с клокочущим звериным рыком в хаотичную мешанину звуков, не оставляющих сомнения: хуже действительно может быть.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707215.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».[/SGN]

+1

30

Конрад даже не подозревал, что в нём может быть столько ненависти.
Клокочущей, вырывающейся наружу гневным рыком и неостановимыми попытками освободиться от оков - не чтобы избежать страданий, а чтобы вцепиться в мучителя. Адам. Безумная иссушенная тварь, решившая позабавиться перед смертью. Псих. Враг. Многолетняя дружба сгорела в этом вулкане, переплавилась в новый поток лавы. Совершенно не отличимый от остальных, лишь горячей на пару десятков градусов.
Парк-Лейн извивался, клацал зубами, пинал псину, используя любую предоставившуюся возможность для атаки или хотя бы её попытки. Он делал то, что наравне с дикой удачей помогло ему выбраться из пасти войны: не сдавался, ни на гран, даже понимая, что шансов нет. И ненавидел, люто, во всю душу.
Пёс был для Адама таким же орудием, как плеть, как электрошоковая трость. Мечтая выпустить ему кишки, Конрад понимал это и сосредоточивал злобу на настоящем виновнике, что стоял поодаль и казался бы отрешённым, если бы не взгляд. Чёрный, с расширенными, как у трупа, зрачками.
Он любовался.
И это было не хуже всего, что уже пережил Конрад, ведь это не причиняло боли. Только обещало её, ещё большую, ещё более непредставимую. Не хуже. Просто на совершенно ином уровне.
В царящем шуме борьбы было легко не различить тихий свист, но Конрад пребывал в максимальном напряжении всех чувств и расслышал его. Это явно был приказ догу. И он не сулил ничего хорошего.
Прижатый к полу псиной, цепко держащей за руку, Конрад ворочался, пытаясь понять, что задумал Гримм, и дышал, так, будто это действие, которое можно совершать лишь всем телом: поднимающимися и опускающимися плечами, грудной клеткой и спиной, носом и ртом, полным крови. Он был намерен вырываться и дальше, у него ещё оставались силы. Клыки пса, какими бы они чудовищными ни казались, не могли соперничать с медицинским аппаратом, что расчленял Конрада наживую, чтобы собрать заново. Нет, сам дог пугал гораздо меньше, чем Адам.
А тот подошёл поближе и принялся гладить своего кровожадного питомца. Рассчитанная прохладная ласка была узнаваема, точно так же он трогал Конрада накануне. Длинными чуткими касаниями он будто поощрял обоих, пса - сейчас, Конрада - чуть ранее, закрепляя нужный паттерн поведения: одному полагалось рвать и кусать, второму - корчиться от боли.
Вдоль тела прошлась гриммова трость, озарённая снопом искр. Стоило взглянуть на неё, как заныли все перебитые, раздробленные в кашу кости. Конрад невольно стремился избежать контакта с ней и, ведомый Адамом, искал то положение тела, при котором достиг бы непрочной гармонии между натянутой цепью, острыми зубами дога, сцепленными за спиной руками и этой тростью, опаляющей предчувствием жгучих спазмов. Он замер, каждым мускулом ощущая тревожную неестественность, напряженность своей позы.
Что-то было не так.
Хотя с того момента, как он встретил Адама в баре, всё было совершенно не так. Он мог бы прожигать жизнь, занимаясь лишь тем, что по душе, заводить интрижки, убеждать себя, что просто ждёт вдохновения для новой книги. А не ползать по бетонному полу, повинуясь удушающему натяжению ошейника и предупреждающим укусам разрядов.
Конрад улучил момент, когда горло будет не совсем пережато, и хотел было разразиться новой порцией проклятий, столь же яростных, сколь и бессмысленных. Он вдохнул, опалив затхлым воздухом надсаженную криками и жаждой глотку.
И тут на него взгромоздился пёс.
- Нет... - едва слышно, неверяще, выдохнул Конрад, почувствовав твёрдый горячий член, тычущийся меж ягодиц. - НЕТ, БЛЯДЬ, НЕТ, СУКА, ПУСТИПУСТИПУСТИ, УБЬЮ, ПОРВУ, УРОЮ!!!
Он рвался так, будто не было всех предыдущих, уродующих тело и ломающих волю пыток, будто не было борьбы наизнос, до трещащих связок.
Перед глазами всё поблёкло от ненависти. Мир Конрада, полнокровный и полный сиюминутных удовольствий, не включал в себя и мысли о таком. В этом мире, если не считать чёрного ящика войны, о существовании которого Парк-Лейн старался не помнить, насилие было представлено только разухабистой чисткой морд каким-нибудь неприятным типам. Изнасилование - ненапускной полупьяной самоуверенностью, когда он лез под юбку новой знакомой, не спросив, можно ли, потому что знал и так. Он был в курсе, что где-то там, далеко, могут пытать и насиловать, но это проходило по краю сознания, такой же не имеющий к нему отношения факт, как неурожай в какой-нибудь захудалой стране на другой стороне планеты.
В прошлый раз Адам раскрыл перед ним новые грани бессмысленной, беспричинной жестокости, выверта своей насквозь больной психики, что заставлял его уродовать людей и выставлять плоды своих трудов как экспонаты. Конрад видел этих существ, слышал воодушевлённые рассказы о том, какие процедуры сделали их такими, понял, что если не предпримет что-нибудь и если его не найдут, то музей застывшей в формалине муки пополнится новой жертвой. Эта жуть потрясла его, он отрицал её изо всех сил, но она уже заняла своё место в его мыслях и потихоньку разворачивалась там.
А теперь его ждал новый шок.
Насилуют девушек, это ведь всем известно. Полные мудаки, уроды, которые не имеют других возможностей получить секс.
Но они делают это сами, и пусть их методы остаются насквозь ублюдочными, этот мотив ещё хоть как-то можно понять. А Гримм науськивал свою зверюгу. Это действительно происходило.
Сконцентрированная бесчеловечность всего происходящего не укладывалась в голове.
В какой-то момент, уловив жадное дыхание Гримма, Конрад понял, что замолчал. Он так напрягся, пытаясь не допустить проникновения, так сжал каждый мускул, что даже дышал с трудом. Жмурился, стискивал зубы до хруста и при всей своей силе, тренированности, несгибаемости не мог ничего пресечь. Ни всей этой ситуации, где он скован, на цепи, ни того, что кобелю всё же удалось пристроиться. Непомерно огромный член продавливал сопротивление мышц, раскалённым прутом прорывался внутрь. Конрад совсем по-звериному взвыл, вскинувшись всем телом. Тяжело рухнул назад, заизвивался, клокоча горлом.
Псина - на нём и в нём. Нога Адама - давящая на спину. Рык и щёлканье челюстей над ухом. Голос. Жёсткие толчки.
- Я убью тебя, убью, убью, убью!
В голосе звучала уже не только бессильная злость, к ней прибавилось отчаяние. Сложно не отчаяться, валяясь распластанным под собакой, абсолютно завися от воли психа и не зная, что тот придумает следующим.
Конрад дышал в треть нужного, в десятую желаемого, продолжал исступленно вырываться, ссаживая об бетонный пол швы, онемевшими пальцами старался разодрать брюхо догу. Булькал кровью, пытался соскочить с проминающего внутренности члена, игнорируя вспыхивающую от этих попыток боль. Если бы не пёс, в котором весу было не меньше центнера, Адам, слабосильный, подточенный болезнью и ненасытным спрутом безумия Адам не смог бы его удержать.
"Это происходит не со мной. Это происходит не со мной".
Конрад повторял эту фразу, отгораживаясь ею от частых резких толчков, сотрясающих всё тело, протаскивающих по полу, от распяленной беспомощности, от часто дышащей пасти, что то и дело вгрызалась в плоть, от жжённого воздуха, заполненного мучительными стонами и воем, от укусов, от распирающей долбёжки, от Адама, что жестом победителя поставил на него ногу. Повторял и повторял, пока слова не потеряли смысл и вкус.
Их новый вкус был замешан на лихорадочном поту, крови и собачьей слюне, дробной капелью орошающей спину. А смысла - не было никакого.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-06-12 04:40:02)

+1


Вы здесь » INTERSTELLAR » hidden ways » Кожа, в которой мы живём


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC