INTERSTELLAR

Объявление

Вниманию гостей: форум переведён в приватный режим. Приём новых игроков закрыт.
Подробности в ОБЪЯВЛЕНИИ.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » INTERSTELLAR » hidden ways » Кожа, в которой мы живём


Кожа, в которой мы живём

Сообщений 31 страница 60 из 72

31

Он воображал себя участником этого пиршества плоти, пронизанного ненавистью и насилием, притягательных вдвойне оттого, что среди них не было места фальши. Чувствуя вибрацию цепи, созвучную вибрации и натяжению мышц человеческого тела, Гримм представлял, что это его возбуждённый член заставляет Конрада извиваться, словно на дыбе, он болезненной ласки, вызывая спазмирующие сокращения мускулатуры. Он был животным, спаянным яростным вожделением с человеком в отвратительном природе союзе; он был липкой кровью и прозрачным воздухом, обнимавшими их тела; он был собой — не властным над своим гибельным влечением, заставлявшим его с любовью наблюдать за агонией лучшего друга, которого он прижимал к полу грязной подошвой ботинка, точно тот был его собственностью.
На своё счастье, Конрад не сумел — или не пожелал, побоявшись — вырваться или напасть, и Адаму не пришлось привести в  исполнение свою угрозу. Втайне Гримм даже сожалел об этом. Сожалел о невозможности наполнить звучанием нового, ещё более кошмарного страдания стены подвала. Одно короткое слово — и дог, повинуясь приказу, вонзился бы Конни прямо в череп, содрав с него скальп челюстями, как скатерть сдергивают со стола. Гримму хотелось ткнуть искрящимся концом палки пленнику прямо в лицо, выжечь мясо до кости, выплавить глаза. Но он останавливал себя, понимая, что пришёл сюда сегодня не за этим; что у него будет ещё возможность утолить терзающие его желания. Рана на изувеченной руке, державшей палку, ныла и ныла тупой холодной болью, усиливающейся с каждой секундой и расползающейся от прокушенного запястья к локтю. Адам натужно дышал: его тающих сил, спаянных с неподъёмным весом собаки, едва доставало, чтобы укрощать пляску бившегося тела.

Всё кончилось просто и быстро. Пёс отвалился от своей добычи, вальяжной сытой походкой обогнув Конни по кругу. В ту же секунду Гримм выпустил цепь, рванувшуюся из его рук до саднящей боли в содранных ладонях. Отступил назад, утёр влажный лоб. Распятый звериной силой, Конни ползал по полу, пытаясь свести дрожащие ноги. По внутренней стороне его бёдер стекала кровь вперемешку со спермой. Адам готов был наречь это слияние жидкостей, источаемых двумя организмами, божественным алхимическим эликсиром. Пахло потом, резким, солёным, и к этому запаху прибивался крепкий дух собачьей шкуры, мускуса и похоти.
Дог ревниво вертелся возле его ног, глядя на жертву. Гримм поймал его за холку, придирчиво осмотрел порванное ухо; недовольно цокнул языком. Снова придётся браться за иглу. Судя по увечьям, нанесённым хозяину и его псу, можно было решить, что в подвале Адама на цепи сидит не выходец цивилизованного общества, а дикая лесная рысь.

Скудная обстановка похороненной под землёй бетонной коробки не предполагал предметов, приличествующих обиталищу человека. Однако Гримм предусмотрительно позаботился обо всём необходимом для содержания своих жертв. Скрывшись в темноте, он некоторое копошился там, как большой паук, распутывая гибкий шланг, намотанный на вбитый в стену вентиль.
Тугая, сшибающая с ног струя ледяной воды ударила Конни в бок. Её обжигающие волны окатывали его сверху донизу, смывая запёкшуюся багровую пленку, сбивая её в кровавую пену. Охра превращалась в сангину, сквозь неё проступала молочная белизна кожи. В конце концов осталась одна неприкрытая нагота, изрытая нежно-розовыми разводами и змеящимися стриями едва затянувшихся ран. Лишь гранатовые росчерки пересекали тело в нескольких местах, там, где оставили отметины собачьи клыки. Адам залюбовался этой палитрой из мешанины цветов и оттенков.
Перекрыв напор, Гримм отбросил шланг, упавший словно дохлая рептилия в блестевшую на полу лужу, и прошёлся вдоль стены. Когда он вернулся в круг освещённого пространства, в одной руке у него была собачья миска; во второй он держал бутылку с водой.
Под неусыпной охраной своего преданного питомца Адам подошёл ближе к другу. Поставил миску на пол. От Конрада его отделяло расстояние в две руки. Сбитое дыхание сочилось надсадным свистом сквозь приоткрытый рот. Выпрямившись, Гримм расправил остро вздёрнутые плечи. 

— Ты всегда был кошмаром командного состава. Плевал на дисциплину, мог высказать в лицо любому всё, что думаешь, невзирая на чины и звания. — Он нащупал взглядом глаза Конни. Обескровленные губы чуть подрагивали. — Не думай, я тебя не осуждаю. Большинство тех, кто распоряжался нашими жизнями, были тем ещё дерьмом, да?
В мозгу Адама, изламывающего реальность в угоду собственным безумным прихотям, личность Конрада словно бы распалась на две части: Гримм то говорил с ним о давно минувшем, с дружеской непосредственностью делясь общими воспоминаниями, будто и не было никогда меж ними ни подвала, ни жутких пыток; то принимался обходиться с Конрадом так, как если бы тот был не более, чем неодушевлённым элементом интерьера, живой игрушкой, существующей лишь для того, чтобы удовлетворять необузданные страсти Гримма, беспрестанно роящиеся в его душе.
Помолчав, Адам произнёс как-то по-особенному тихо и значительно:
— У меня нет времени на твоё упрямство. — Приподняв рукав пиджака, он ещё раз продемонстрировал Конни пропитанную гноем повязку. — Если подобное повторится, я стану приводить его, — худой палец Гримма указал на собаку, — сюда каждый день. И он будет делать с тобой всё, что захочет. А он захочет. Ты ему понравился. Теперь он считает тебя своей сукой, Конни.
Казалось неправдоподобным, что можно быть настолько жестоким с живым существом, и при этом обращаться к нему с такой теплотой в голосе. Ужасное содержание фраз не вязалось с утомлённым тоном Адама, будто бы терпеливо втолковывающем неразумному, капризному ребёнку, почему стоит слушаться взрослых. Он не угрожал, — он обозначал перспективы, обрисовывал последствия, без прикрас и ненужных эмоций, как, бывало, описывал своим больным подопечным процесс разложения тканей, пожираемых метастазами раковой опухоли: беспристрастно, со знанием дела.
И что-то в его словах говорило о том, что травля свирепым зверем окажется для Конни не самый страшным наказанием за неподчинение.

Поболтав воду в бутылке, Адам отвернул крышку и приложился губами к горлышку. Приятная прохлада прокатилась по его воспалённой гортани, освежающая и несущая успокоение саднящим связкам.
— Хочешь пить?
Капельницы, напоившие его вены питательным раствором, спасали Конни от мук обезвоживания; но Адаму нетрудно было вообразить, как дерёт ему горло иссушающая раскалённая жажда. Нет, он вовсе не надеялся купить верность друга за глоток воды. Ему лишь хотелось проверить, усвоил ли Конрад преподанный ему урок.
Поднимавшаяся от бетона сырость заползала в лёгкие болотным дурманом пролившейся крови. Липшие ко лбу волосы Конни были мокры насквозь, россыпь капель путалась в них мерцающей росой, по лицу текло. Гримм приглашающим жестом протянул ему руку с бутылкой. Вновь зарычал пёс. Готовый броситься наперерез и вцепиться в горло врагу, Гарм оправдывал своё имя, украденное у стигийского чудовища из древних мифов: сторожил эту мрачную обитель покойников, и пуще всего — их хозяина. Хриплый воинственный рык громовым раскатом бился в широкой груди, усеянной алыми брызгами.
Две пары глаз следили с замершим вниманием за каждым движением пленника; и хищный огонь, горевший во взгляде человека, проступал ярче, чем во взгляде зверя.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707215.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

32

Пережить каждую следующую минуту было всё сложней. Особенно когда собачий член разбух внутри, а псина стиснула Конрада намертво. Он затухающе бился, обессиленный, раздавленный, рычал и скулил, чувствуя, как кишки заливает горячим, разбавляя хлюпающую при каждом толчке кровь. Мерзость внутри, снаружи, всюду, всюду.
Дог выпустил жертву, и Конрад сжался на полу, его колотило и выламывало фантомами пережитого. Между ног было мокро, липко. Свежие раны выедало солёным потом. Тошнило, желчью и отвращением. Знанием: даже если удастся сбежать, невероятным образом спастись из этого подвала - от Адама и его калечащего больного внимания, даже тогда это мгновение вывернутости до самого нутра, мучительное, пронизанное запахом псины, всё равно останется в душе уродливым шрамом. И такие шрамы расходятся рано или поздно, гниль и гной прорвутся наружу.
Гримм с чем-то возился в темноте, Конрад не находил в себе сил, чтоб опасаться его приготовлений, лишь фиксировал странные шумы. Он так много твердил себе, что это всё происходит не с ним, что отдалился от себя, изломанного, пропитанного собачьим семенем. Скорченный человек, вся сила которого переплавилась в дрожь, неспособный даже свести ноги - разве это он? Не может, никак не может быть.
Струя ледяной воды хлестнула его, заставила вновь вскинуться. Она не столько смывала, сколько соскребала кровь, грязь и ошмётки слезшей плоти, пронизывала холодом до костей. Конрад метался под её напором, пока не нашёл спиной столб, к которому была прикована его цепь, и вжался спиной в гладкий металл, найдя хоть какую-то иллюзию спокойствия.
Он пережидал этот душ так же, как переждал каждую из пыток, которой развлекался Адам, и это были далеко не самые тяжёлые минуты за последнее время, и не чувствовать себя грязным было бы даже приятно, но. Вряд ли воды всего города хватило бы, чтоб отмыться дочиста.
Гримм снова приближался, и каждый его шаг прибавлял напряжения мускулам Конрада. Да, он был сломлен, растоптан. Но он ещё был. Он ещё мог что-то сделать, и свидетельством тому была набухающая желтоватыми пятнами повязка на руке Адама.
Слова падали и оседали где-то в грудной клетке. Сухие, шелестящие.
Конрад оскалился. Он давил в себе мучительный вой, и это прорывалось в гримасах, в глазах. Будь он один, то дал бы себе волю, и грыз бы цепь, и блевал бы рыданиями, и выговорился бы темноте, рассказывая ей, как это дико, жутко, беспросветно - пережить несколько сеансов пыток, оказаться выебанным собакой и знать, что это не конец, дальше будет хуже, и что Адам полный псих, творящий то, о чём невозможно даже подумать, и как мучительно блёкнут воспоминания о прошлой жизни, жизни-до-подвала, как их стирают все эти чудовищные ощущения. Но перед Гриммом нужно было держаться изо всех сил. Как всегда, из последних.
Конрад вдруг понял: больше всего он ненавидит пронзительный взгляд бывшего друга. Совсем такой же, как в старые добрые дни, когда Адама сторонились из-за контраста бесстрастного лица и глаз, и таких людей Конрад считал идиотами.
Этот взгляд и мягкий дружеский тон. От них в самых безднах души, на границе осознаваемого зарождалось странное, смутно покалывающее чувство: как будто и не было ничего никогда, ни псины, ни уродцев в банке, ни хруста костей - всё причудилось, и есть только жизнерадостный гуляка-Конни, который ввязывает нелюдимого приятеля в неприятности и отталкивает от себя негатив, и улыбается. Этот Конни сидел в нём, глубоко - комом между сердцем и гортанью - и абсурдно крепко верил, что всё в конечном итоге будет хорошо.
- Хочешь сказать, я вынуждаю тебя? А как мне себя вести, чтоб ты пошёл и повесился?
Он понимал, что даже если перестанет сопротивляться, это ничему не поможет. Гримм всё равно будет пытать его, пока не убьёт, или пока не сдохнет сам, или пока их не найдут. Ничего не поменяется, разве что придётся прогнуться. Иллюзия сделки, дающая Адаму все карты в руки. Он и так был в полной власти, но Конрад защищал себя и, всецело завися от его прихотей телесно, всё же отстаивал внутренние границы.
- Пошёл ты.
Голос сорвался, перебитый подступающим к горлу спазмом, состоящим из намертво вцепившихся друг в друга рыка и рыдания. В груди ворочался крюк запоздалого осознания: впереди не только избиения. И даже если будет не дог, всё равно. С ним можно так, хотя раньше это казалось немыслимым.
Загнанно, сквозь пелену отчаяния он смотрел, как Гримм пьёт, и непроизвольно сглатывал, морщась от сухости в глотке.
За эти два дня он много орал, надсаживаясь, и кусался, и собственная кровь собиралась на языке навязчивым тяжёлым вкусом. Он очень хотел пить.
Парк-Лейн подался вперёд, при смене положения из него снова начала сочиться кровь, уже почти не подкрашенная спермой. Он часто дышал, будто после долгого марафона на пределе сил, облизывал губы. С волос по лицу стекали струйки воды, дразнящие прохладой. Во время варварского купания вода попадала и в рот, но её было ничтожно мало в сравнении с безграничной жаждой, и теперь взгляд Конрада метался от лица Адама к бутылке, болезненно внимательный.
- Хочу. Освободи мне руки.
Он коротко выдохнул носом, намечая невесёлый смешок.
Натянутая нервная минута длилась.
Нужно было отказаться. Не принимать подачек от этого психа, просто не брать ничего из его рук - и пусть делает, что хочет. Всё равно ведь сделает, но так удастся отстоять себя.
Но... с другой стороны, это передышка. Короткая и блаженная, играющая яркими бликами, как прозрачная бутылка с плещущейся водой, залитой светом ламп. Потом она кончится, и снова начнётся ад. И тем крепче нужно хвататься за неё. Такие мысли попахивали загнанным крысиным унижением.
И заполняли голову, соблазнительные, будто Конрад очень уж хотел жить или ему было, зачем, даже после всего случившегося.
Он молчал, дрожа от ожесточённой внутренней борьбы.
Рука Адама. Ломкая, сухая, всего лишь тонкий, как папиросная бумага, слой кожи, натянутый на кость и сплетение жил. Если рвануться и резко вскочить, удастся впиться в неё. Или даже в горло. Да просто броситься и опрокинуть, много ли ему надо, он же едва дышит. Хватит и падения с высоты собственного роста под весом чужого тела. А там пусть псина загрызёт, неважно.
Вода плескалась в бутылке, лизала стеклянные стенки. Её танец завораживал так же, как мертвяще глядели глаза Адама.
Конрад вонзил зубы в губу.
И что-то оборвалось в следующий миг - и всего-навсего цепь звякнула от движения к бутылке, толстая и прочная цепь, но оборвалось куда больше - натянутой струной. Конрад держал глаза закрытыми, чтоб не увидеть лицо Гримма, и пил жадно, задыхаясь и захлёбываясь, от нетерпения вгрызаясь в горлышко. Вода стекала по щетине, огибала бешено дёргающийся кадык, чтоб смочить затянувшиеся раны на торсе. Каждый глоток прокатывался по гортани вспышкой простейшего животного кайфа: пить, когда хочется пить; жить - что может быть естественней.
Конрад знал, что смерть неизбежна и будет страшна, но не мог иначе. В его природе была заложено желание надышаться - а там уже неважно.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-06-12 16:52:52)

+1

33

Пёс инстинктивно рванулся вперёд, стоило Конраду оказаться рядом. Он всё ещё видел в приближающемся человеке только свою законную добычу. Гримм цепко схватил его за ошейник, вынудив остаться на месте, — и ограждающий заботливый жест так не вязался с тем холодным жестоким спокойствием, с каким он всего несколькими минутами ранее натравливал эту разъярённую тварь на совершенно беззащитного пленника.
Адам торжествовал, и не скрывал этого. Забылась усталость, даже тягучая боль в руке ощущалась призрачным фантомом на периферии сознания. Он широко улыбался: в глазах светился восторг, присущий любящему родителю, наблюдающему за своим чадом, когда то делает первые в своей жизни шаги. Гримм мнил себя факиром, сумевшим поцеловать смертельно ядовитую кобру, и теперь, подпустив её так близко, выжидал — ужалит или нет?..
— Хорошо... хорошо, — тихо приговаривал он, чуть наклоняя бутылку, чтобы Конраду было удобнее пить. Слова перекатывались на языке, срываясь мерной дробью, словно капли воды с чужого подбородка. Адам механически шевелил губами, не отдавая себе отчёта в том, что произносит. Не имело значения, что говорить. Сойдёт любя чушь. Конни должен слышать его голос. Различать в интонациях одобрение. И пусть сейчас этот тон и произносимая им похвала должны быть омерзительны ему, — пройдёт время, и он сам будет готов на что угодно, чтобы заслужить их. Лучше это, чем новая боль.

Адам был садистом в высшем, абсолютном значении этого слова. Физическое страдание влекло его подобно музыке. Он любовался им, как надлежит любоваться красотой хорошо разыгранной гаммы, и его беспристрастное восхищение было лишено толики эмоциональной привязанности. Адам не наслаждался своей властью над пленниками, теша себя иллюзией всесилия. Мольбы и жалобные слёзы жертв не льстили его самолюбию. Чужую волю он воспринимал лишь как помеху, мешающую его работе; желание переломить её — как вынужденную необходимость. 
Гримм готов был предоставлять Конраду блаженные передышки, не окрашенные агонией побоев, между теми часами страшной, острой, блестящей металлической боли, что ожидали его на операционном столе; если только он заслужит их. Как ни дразнили его ненасытный алчный голод муки друга, непрестанная борьба с его упрямством отбирала крупицы сил, необходимых для того, чтобы осуществить задуманное, невыносимо отдаляя от цели. Послушание Конни нужно было им обоим.
Оставалось лишь, чтобы Конрад усвоил эту простую истину, доступную для понимания даже ребёнку: делай то, что от требуют, и с тобой будут обходиться хорошо.

Бутыль опустела, совсем полегчав в руке. Коннни осушил её до дна — как осушил, должно быть, свою душу, всю свою волю, чтобы решиться на такое унижение.
Тревожно звякнула цепь. Резко очерченные тени на полу пришли в движение; Гримм отстранился, разжав пальцы, державшие плотную перевязь на мускулистой шее зверя. Ногой Адам пододвинул стоявшую возле него миску ближе к Конраду.
— Ешь, — велел он мягко, но настойчиво. — Ты должен съесть всё. Тебе нужны силы.
Это была уже не просьба, не приглашение — приказ. Ласковый, но всё же приказ.
Отпущенный дог с интересом потянулся к попавшему в его поле зрения предмету. Обнюхав содержимое миски, он безучастно отвернул от неё морду. Пресная бесцветная дрянь, которую по доброй воле не станет есть и животное, Конраду могла показаться знакомой. Такой его кормили после операции, как и всех тяжело раненых. Гримм отчётливо помнил — будто это происходило только вчера — с каким презрением тот кривился при виде своего малоаппетитного обеда, как чертил он на чём свет стоит «проклятых ублюдков из снабжения, жалеющих для для доблестного защитника Родины кусок хорошего стейка». Первые дни, валясь в лазарете, Конрад наотрез отказывался даже притрагиваться к этому омерзительному вареву, невзирая на все просьбы и увещевания Адама, убеждавшего друга, что с его ранениями любой перекус тяжелее безвкусного больничного клейстера может завершиться путешествием в морг. В конце концов, взбешённый Гримм в сердцах пригрозил, что воткнёт Конраду в его чёртову глотку желудочный зонд и станет кормить его насильно, если тот не перестанет упорствовать, — и то был единственный раз, когда он по-настоящему вышел из себя; так, что даже Конни стушевался и уступил перед этой неожиданной бурей. Адам имел право злиться: вытащив друга с того света, он ужасался осознанием того, насколько легкомысленно Конрад относится к собственной жизни.
К жизни, которую Гримму уже тогда считал принадлежащей ему, — пусть ещё не осмысливал этого до конца.
— Ешь, — повторил он твёрже, наклонив голову; и похожие на отметины трупного гниения пятна черноты под глазами стали гуще, темнее.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8707215.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+2

34

Последние глотки воды были разом и самыми сладкими, и самыми отвратительными. Жажда уже была утолена, но Конрад продолжал пить, растягивая передышку, напитываясь секундами, пока ему не так больно, и наслаждаясь тем, как холодящая свежесть проходится по надсаженному горлу. Ещё бы не слышать чужой голос. Торжество, радость и одобрение ощущались в словах Гримма, пронизывали их словно плесень или грибок, мягким слоем смердящей гнили.
Собственное удовольствие от воды было такой же плесенью, ненависть к себе за него - очистительным пламенем.
Бутылка опустела. Жидкость из неё теперь заполняла желудок. Как давно он не пил простой воды, всё больше алкоголь и кофе...
Конрад не раскрывал глаз, он не хотел возвращаться в реальность, которая могла подкрадываться к нему с новым орудием пыток. Но оборотная сторона век таила в себе другие опасности.
В темноте проступали пятна образов и воспоминаний, теперь уже недостижимых. Мысль, что всё это было раньше, а теперь его новый мир ограничен стылым подвалом и бескрайними горизонтами боли, была мучительна. И совсем рядом вились несоизмеримо худшие. О том, что Гримм успел сделать и что он может сделать в дальнейшем. Крючья, трость, сухой треск костей, липкая кровь, гул аппарата, полного щипцов и скальпелей, тяжесть псины на спине... Конрада начало трясти, внутренности завязались в тугой узел. Где-то в груди заворочался вой, оглушительный, неостановимый.
Конрад отдёрнул своё сознание так же, как отдёргивают руку от огня. Нет, не думать. Просто пережить. Не думать, ни о чём, не вспоминать, не злить этого психа, вымолить у него снисхождение и лучшие условия, неважно, как, лишь бы протянуть подольше. Однажды сюда ворвутся оперативники, но не стоит надеяться лишь на них, нужно сохранять силы и искать возможности для побега.
Главное - выжить.
Парк-Лейн никогда не был лучшим солдатом в своем полку, всего лишь удачливей остальных, но не более. При всей своей мускульной мощи он не считался и самым сильным, всегда находя другие возможности для приложения себя помимо того, чтобы победить всех и каждого в спарринге. Он не был и отличником по дисциплинам войны. Но у него было то, что втравливается только в тех, кто ползал в собственной крови, кто наступал сквозь пули и взрывы, у кого шрамы по всему телу, кто стрелял прежде, чем подумать, стрелял, если сомневался, стрелять или нет. Он умел выживать.
Голос Гримма всё же заставил поднять веки. Чуть затуманенный взгляд скользнул по мучителю, по псине, опустился к миске на полу. И Конрад вмиг, как от удара, напрягся всем телом.
- Ну да, из чего ещё кормить пленника, как не из собачьей миски. Ты у нас приверженец классики. По фильмам учился, как быть поехавшим маньяком? Они плохо кончали, чтоб ты знал.
Внутри закипала злость. Казалось, отчаяние проморозило её насквозь, но нет. Ещё теплилась, ещё горела. Он был ещё жив.
Ему нужно было на что-то смотреть, о чём-то думать. Злиться и дёргаться. Жизненно необходимо. Иначе настигнут образы и мысли, иначе затопит с головой.
Собачья миска. Изощрённое издевательство для того, кого трахнул пёс.
Собачья хренова миска.
Конрад вскочил, заставив цепь гневно загрохотать. Мокрый, измученный, весь в рубцах, он расправлял плечи с таким же болезненным напряжением, с каким мог бы сжиматься в комок. Стоять было тяжело, от ночёвки на полу ныли кости, а недавняя схватка со зверюгой и то, что было после неё, отпечатались на теле следами, которые не смыло даже тугой струёй воды из шланга. И всё же Конрад мог поглядеть Адаму в глаза, не снизу вверх, наравне.
Он ненавидел его. И себя. За беспомощность, за идиотское своё доверие старому приятелю, за то, что за столько лет ничего не заподозрил, за страх, за то, что скулил, жалкий и потерявший себя от боли. За то, что пил предложенную воду, захлёбываясь от жадности.
- Я сдохну, но не буду жрать это и из миски, - глупая мелочь после пережитых пыток, но разуму свойственно цепляться за мелочи и возводить их важность в абсолют. Иначе не удастся сохранить себя и дожить до спасения.
Такой же бурдой, что сейчас заполняла миску, Гримм упорно пытался кормить Конни в госпитале. Злой, встревоженный, недосыпающий - его волнение за друга пробивало все тщательно выстроенные щиты, которыми он отгораживался от мира. Видя, как тот худеет и набирает лишь в мешках под глазами, Конрад тогда начал беспокоиться и пытаться выходить уже его, хотя взрывом накрыло только одного из них.
Адам Гримм. Молчаливый умник, плохо представимый вне стен лазарета. Неуживчивый и сквозь всю старательную вежливость будто бы едва терпящий род людской. Если пробиться под эту раковину, можно узнать отличного парня с чуть циничным чувством юмора.
В голове не укладывалось, что он и нынешний искорёженный внешне и внутренне безумец - один человек. Невозможно так заботиться о пациентах, так выхаживать друга, чтобы спустя всего десять лет с искренним наслаждением спускать с него шкуру.
И снова возникали вопросы о том, что случилось с Адамом, что и как провернулось в его разуме, вызрело там и теперь побуждало его ко всем творимым ужасам. Какая-то ничтожно малая часть Конрада хотела разобраться и попытаться ему помочь, ведь так сложно отказаться от застарелых привычек. Впрочем, ненависти к Гримму было гораздо, тысячекратно больше. И Конрад понимал, что лучшей помощью была бы смерть.
Это ведь давно не Адам. Это мёртвая тварь с пустыми глазами.
Конрад угрожающе сделал несколько шагов вперёд. Разумные мысли о том, что лучше не злить Гримма, сгорели в костре подступающего бешенства, рассыпались мельчайшими чешуйками пепла. Хватило бы длины цепи - бросился бы. Исполосованные собачьими клыками плечи ходили ходуном от бесконечных попыток освободиться от наручников, под кожей шеи наливались жилы. В лексиконе Парк-Лейна не водилось слова "смирение".
- Силы мне нужны только для того, чтобы свернуть тебе шею. И их хватит, поверь мне.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

35

Ещё совсем недавно на лице Адама было написано искреннее торжество, — теперь на нём читалось неподдельное разочарование. Одна эмоция проступала сквозь другую, постепенно, словно талый лёд сквозь воду. Улыбка оползла с губ, как дешёвая акварельная краска. Рот Гримма вытянулся в тонкую нить. Он молчал; только смотрел на Конрада с тем же немым, строгим осуждением в глазах, с каким глядел на него тогда, много лет назад, в госпитале. Этого выражения невысказанного недовольства, огорчения чужой глупостью так не любили коллеги Адама, когда вся его напускная вежливость разбивалась о скрывающуюся за ней угрюмую враждебность.
Гримм не мог отделаться от ощущения, что уже видел всё это. Вспоминал, как после операции, едва поднявшись с постели, Конрад бродил по белым стерильным коридорам, держась за стены, как он морщился от боли, стискивая зубы, но продолжал сражаться с самим собой. Адам был рядом. Поддерживал, помогал — ненавязчиво, не желая ранить самолюбие Конни сильнее, чем это уже сделало осознание им собственной немощи. Состояние беспомощности противоречило самой природе Конрада, столь же противоестественное и неприменимое к нему, как неволя для дикого зверя. Гримм хвалил его за каждую, даже самую маленькую победу над слабостью, убеждал, что тот восстанавливается гораздо быстрее, чем обыкновенно это бывает с такими пациентами; ни единой секундой он не выказывал сомнения в том, что совсем скоро его друг окончательно встанет на ноги и вновь заживёт своей привычной, полнокровной жизнью. И Конни шёл на поправку, — будто оправдывая возложенные на него ожидания самого Гримма. Конни был силён, но мощь его заключалась не в мускулах; и, не успев ещё полюбить неприкрыто и осознанно его тело, Адам уже проникся необъяснимой любовью к нему самому. В эти несколько месяцев, проведённые в борьбе с чужим недугом, Гримм привязался к товарищу гораздо крепче, чем за все предыдущие годы. Он был чуток и терпелив, хотя по-прежнему злился, если Конрад пытался сделать что-нибудь, что, по мнению Адама, могло нанести вред его здоровью. Но размолвки между ними никогда не длились слишком долго. На Конни невозможно было рассердиться по-настоящему.
Адам не умел этого прежде, — не мог и теперь.
Его нельзя было обмануть ни злыми словами, ни высказанными в запале ярости бессмысленными угрозами, сочащимися ненавистью столь откровенной, что всякое другое человеческое чувство меркло в сравнении с ней. Перед внутренним взором Гримма всё ещё стояла пугающе завораживающая картина: прикованный к каталке человек, шепчущий точно молитву бесконечное «нет»; он же, воющий от боли и страха перед неотвратимой смертью, закрывающий руками лицо в детском наивном желании оградиться от окружающего его ужаса. Сломленный, потерявший всякую возможность бороться и отвоёвывать себя.
— Но ты должен есть, — заметил Гримм с равнодушным механическим упорством, будто втолковывая очевидную истину человеку, неспособному сложить два и два. — Иначе умрёшь с голоду. Так нельзя.
Вертящийся рядом пёс ткнулся Гримму мордой между колен. Адам гладил его, но продолжал смотреть на Конрада. Обводил пальцами рельеф звериной мускулатуры под короткой шерстью, — и повторял движением скользящего сверху вниз взгляда очертания человеческой фигуры.
«Ты ведь не собака, Конни. Ты не дикий зверь».
«Ты словно животное. Большое, глупое и агрессивное».

Взгляд Гримма вернулся к миске. Нет, он жаждал вытравить из Конни всё, что дала ему цивилизация; заставить его расстаться со всем, что заставляло его мыслить себя свободным. Опуститься до уровня скота. Но Адаму нужно было не просто животное, а животное послушное. Любого человека можно сломать, если отобрать у него надежду. Надежда Конрада иссякнет, когда он поймёт, что те, кто должен искать его, не придут или придут слишком поздно. Просто ему нужно время. Два дня. Даже для собаки это непозволительно короткий срок, чтобы уяснить, чего от неё хотят. Что уж говорить о человеке, — о существе, обременённом иллюзией собственной воли. А Конрад всё ещё мнил себя человеком.
Негромкое слово сорвалось затухающим всплеском в коротком мгновении тишины. Дог бросился вновь, — Гримм следил за этой вознёй уже без всякого удовольствия. Дождавшись, пока псу удастся повалить человека оземь, он взял оставленную палку и вернулся назад.
— Если ты не хочешь позаботиться о себе сам, — Адам наклонился над Конни, сунув ладонь в карман брюк, — это сделаю я. Я о тебе позабочусь.
В пальцах Гримма, когда он достал руку из кармана, болталось что-то чёрное и бесформенное. Вспышка электричества озарила осунувшееся лицо, искажённый силуэт на полу, оскаленные клыки пса.
А потом мир для Конрада померк.

***

Худшим опасениям Адама суждено было сбыться: выздоровление затянулось. Рана затягивалась неохотно; боль по-прежнему мучила его, мешая работать, — нельзя было и помыслить о том, чтобы оперировать в ближайшее время. Дни он проводил над графиками и схемами, уделяя, как и обещал, остававшиеся свободные часы своему пленнику. Чуть больше двух недель миновало с того вечера, как Конрад оказался во власти бывшего друга, заживо погребённый с ним в одной могиле.
Но для Конни эти две недели превратились в поток бескрайнего кошмара, в котором не было счёта дням и часам. Гримм лишил его возможности осязать окружающее иначе, кроме как через мешанину тактильных импульсов. В отсутствие Адама реальность для Конрада, застланная непроницаемым материалом надетой на голову маски, скрывавшей его лицо, ограничивалась постоянным холодом, шершавыми прикосновениями бетона, глухой тишиной и непроглядной темнотой. Запертый в этой тюрьме, где не было места свету, звукам, запахам, Конни сделался полностью зависимым от Гримма, ставшим для него почти единственным источником ощущений от мира извне. Адам насильно кормил и поил его, смывал с его тела щедро проливаемую кровь, растирал его скованные руки, чтобы пребывавшая в постоянной неподвижности мышечная ткань не потеряла эластичности. Иногда он даже снимал с него наручники, — совершенно дезориентированный, не осознающий себя в пространстве, Конрад едва ли представлял опасность для своего мучителя.
На любой агрессивный выпад или демонстрацию непокорности Гримм незамедлительно отвечал жестокими побоями. Он не расставался с палкой, ставшей своеобразным орудием выражения того странного языка, которым Адам объяснялся с Конрадом: ласковыми прикосновениями рук, когда он был послушен и делал то, чего от него хотел Гримм; тяжёлыми ударами, когда снова принимался упрямиться. Адам больше не ломал Конни костей, не увечил внутренних органов. Он берёг свою куклу. И не истязал пленника без нужды, повинуясь только собственной прихоти, — но не проявлял и толики сострадания, если тот заслуживал этих пыток. Гримму не хотелось, чтобы Конрад потерял свою великолепную физическую форму, — и он заставлял его метаться от настигающих его всюду ударов или просто бессмысленно бегать по кругу, как лошадь на выездке, насколько позволяла цепь, пока Конни не валился с ног даже не от бессилия, а от убивающей монотонности этих упражнений. Даже не находясь рядом, Гримм мог терзать свою жертву — спазмами электрических разрядов через обруч на шее, который он снабдил устройством, какие используют для дрессировки собак.
Из гибкого стального троса Адам соорудил себе длинный хлыст. Он не сдирал кожи и мяса ломтями, подобно крючьям страшной плети; но боль от его укусов была тонкой и острой, пробирающей до самых костей — так, что Конни даже не кричал, а взвизгивал хрипло и надрывно, будто раненая гиена, от каждого изуверского удара. Когда же Адаму хотелось наказать Конни особенно жестоко, он раскалял стальное кнутовище добела и стегал им пленника до тех пор, пока запах его обожжённой шкуры не пропитывал воздух насквозь. От этого запаха — соблазнительного аромата палёной человеческой плоти — неотступно сопровождавший Гримма дог принимался голодно кусать себе бока. Он провожал Конни налитыми кровью глазами, и в хриплом, раскатистом рыке читалась неприглядная истина: ему знаком вкус человеческого мяса.
Отчего-то пёс Адама невзлюбил Конрада. Ни на одну из жертв он не бросался прежде с такой лютой, ненасытной свирепостью; он словно ревновал хозяина к Конни, чуя, как тот дорог Гримму. Адам выполнил свою угрозу — он позволял своему питомцу рвать и насиловать Конрада, если слишком уставал или не мог справиться с ним сам. В своё отсутствие он нередко запирал пса с пленником, наблюдая через глаза камер сцены травли, стирающей всякое различие между зверем и человеком. Не сдерживаемый ничем, кроме звучания хозяйского голоса из динамика на ошейнике, дог мог часами заставлять Конни лежать под весом его туши после их соитий, вонзая в него клыки и возясь с ним, словно с любимой игрушкой.

***

Однажды Гримму довелось побывать на съёмочной площадке порнографического фильма, — и зрелища более жалкого он не видел. Скучающие актрисы в перерывах между съёмками спрыскивали анестетиком свой задний проход и половые органы, и бесконечно курили; их лица под толстым слоем пудры изображали навек приставшее к ним выражение искусственной похоти. Вялая эрекция их партнёров, блеклые фрикции, должные изображать страсть и вожделение — всё это неприятно поразило Адама. Плоская дешевизна и наигранность во всём: от потасканных костюмов и белья актёров до их изображаемых в кадре эмоций. Все эти люди не имели не малейшего представления о том, чем занимаются.
И каким бесконечно далёким было то, что они делали, от всего, что знал сам Адам о мире человеческой чувственности.
Теперь он щедро делился всем, что знал, со своим другом. Одержимый крайней степенью извращённого влечения к нему, Адам заставлял Конрада изучать собственное тело, отбрасывая всё разумное, что составляло основу его личности, всё, кроме нескончаемого эротизма его плоти, который Адам обнажал перед ним  — с помощью страдания или наслаждения. Продолжительные избиения неизменно кончались одним и тем же: Адам принимался мастурбировать Конни, лаская его член своими вкрадчиво чуткими руками. Он вынуждал Конни терпеть эти изощрённые ласки, и не отступался, пока не доводил его до оргазма, наблюдая, как постепенно тело Конрада начинает предавать своего хозяина, мешая ужасную боль — с блаженством, сплетая их в одно неразделимое, всеохватывающее ощущение, которому не было названия. Гримм добивался, чтобы одно только предчувствие физической муки, предшествующее очередной порке или побоям, вызывало у Конрада неодолимое эротическое желание, — и мог лишь догадываться, какие калечащие душу переживания тот испытывал при этом.
Потом Гримм изобрёл себе новую забаву. Он подмешивал в еду Конни препарат, заставляющий его ощущать непрестанное возбуждение. Лишённый возможности справиться со своим сексуальным напряжением, с выворачивающим его наизнанку, не поддающимся разуму инстинктом, Конрад ползал и корчился, скулил и стонал тоскливо, жалостливо, словно жаждущая спаривания сука, скучающая по кобелю. Иной раз, доведённый до исступления, он марал бетонный пол своим семенем, когда ему всё же удавалось мучительно кончить без посторонней помощи. Адам наказывал его и за это. Каждым своим действием он показывал Конни, что тот более не принадлежит себе ни в одном из аспектов своего существования, — и даже его сексуальные чувства отныне являются не более, чем предметом чужой собственности — так же, как цепь и ошейник, как пёс и подвал; и что получать удовольствие ему позволено лишь из рук Гримма, как получал он из них пищу и воду, и бесконечную боль.

***

Сначала он решил, что Конни спит, — но чутко реагирующие на любые изменения датчики говорили ему об обратном. В льющихся с потолка потоках обнажающего хирургического света спина Конрада массивной горой возвышалась над полом, поднимаясь и опускаясь вслед за шевелящимся в груди дыханием, спутанным и тяжёлым. Следы вчерашних побоев ещё марали её хаотично пересекающимися уродливыми полосами. Будучи не в состоянии опознать его присутствие, Конни даже не пошевелился, когда Адам подошёл совсем близко к нему — своим привычным, едва угадываемым крадущимся шагом: из-за болезни он стал так лёгок, что, казалось, уже почти не ощущал собственного веса.
Металлическим концом трости Адам обвёл правое бедро Конни, легонько постучав по ягодицам. На условленном между ними языке, не знающем звучания речи, это требовательное прикосновение означало команду немедленно подняться.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8650894.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

36

Дни утекали обезумевшей горной рекой. Он не видел, как несла свои волны эта река, он был хуже, чем слеп.
Единственной точкой отсчёта служили визиты Адама, но ориентироваться на них не было смысла. Не было смысла ни в чём.
Когда опустошительная боль отступала, когда Гримм уходил, приходили пустота и мысли. Весь мир Конрада теперь умещался в нём самом. Полном крошечных, муравьиных переживаний и откровений, вспышек воспоминаний о том, что так было не всегда, и беспросветной тоске по тем временам. Ничтожные, зыбкие.
Огромные, затапливающие с головой.
Благоговея, как обнищавший скупец, считающий медяки, он перебирал свою прошлую жизнь. Вспоминал каждый из дней, не деля их на те, когда случались важные события, и те, что казались прожитыми зря. Все они были драгоценными, и Конрад воскрешал их с отчаянием и восторгом человека, что заперся в бункере, единственный выживший посреди апокалипсиса, и после десятка лет одиночного заключения вдруг обнаружил среди консервов диски с фильмами, где признанная классика перемешалась с записями рекламных роликов и любительскими съёмками какой-то чуши. Он вспоминал свою свадьбу, фронтовые выходки, школьные годы, возвращался к недавним временам, когда искал себя и ничем, кроме выпивки и благодушного трёпа, по сути, не занимался, перебирал образы Джесс и других женщин, думал о том, как поживает каждый из многочисленных приятелей, знакомцев и друзей: зажила ли рука у Нейтана, удалось ли Майку уговорить жену пустить его назад, или он так и спит на кухне у матери, держится ли Дэнни в покерной завязке.
За такие мысли можно было цепляться. А кроме них ничего не осталось.
Ими можно было отгородиться - или попытаться отгородиться - от настойчивых ощущений, осаждающих тело и вносящих сумятицу в разум.
Холод, исходящий от пола, стискивал ноющие суставы когтистыми лапами. Он пробирался даже сквозь лихорадочное возбуждение, но не студил его, а делал более контрастным, остро ощущаемым. Казалось, бесконечно длящееся порочное поглаживание ласкало вены изнутри, расцветало на коже вспышками жара. В ушах грохотал собственный пульс, он же отстукивал в хватке ошейника и наручников. Ныли мышцы, лёгкие мучительно болели в груди. О них билось обезумевшее сердце.
Это случалось с ним после кормёжки и длилось, казалось, целую вечность. Конрад время от времени зажимал ноющий пульсацией член между бёдер и тёр его в попытке хоть чуть облегчить муки, избавиться от напряжения. Он понимал, что это состояние вызвано чем-то подмешанным в питьё или еду, но не мог не есть, Адам кормил его насильно. Не мог и справиться с этим возбуждением, оргазм давал лишь короткую передышку, после которой ворочающееся в животе, в позвоночнике вновь заставляло его тяжело дышать, метаться, тереться членом обо всё подряд и марать бёдра следами смазки. И с ужасом ждать прихода Адама, возвещающего наказание. Каждый раз, запертый наедине с этим сводящим с ума желанием Конрад оказывался перед выбором, что хуже: эта невыносимая, затмевающая всё потребность кончить или последующие пытки. Каждый раз Конрад в какой-то момент решал, что хуже боли он уже не способен познать, и каждый раз ошибался. Адам был изобретателен и всегда изыскивал способы разнообразить приносимую муку, сделать её более продирающей.
Парк-Лейн орал, выл, корчился, умолял и всё чаще пропускал возможность воспротивиться, хотя бы обозначить это. Он ненавидел себя за слабость, но изнутри зрело понимание: бесполезно. Скованный, на цепи, в этой маске - что он может? Будет только хуже.
Нужно ждать. Его обязательно найдут.
Конрад отчаянно хотел жить. И хотел убить отвратительное ничтожество внутри себя, которое шептало ему, что не нужно дёргаться, пока можно терпеть, что да, это всё мерзко и унизительно, но хотя бы не так болезненно, что он уже перечил Гримму - и вот чем это закончилось.
Есть такая особая, мучительно-растянутая форма смерти. Когда нет ни единого шанса вернуться к себе прежнему - да и некому уже возвращаться. Когда перестаёт сводить судорогой скулы от выкрученной наизнанку заботы, когда чужие пятнающие собственничеством прикосновения становятся благом в сравнении с другим исходом, когда кажется, что многое можно вытерпеть и это не так уж страшно.
Когда это только вопрос времени - разложиться, сползти влажными комьями плоти с костей.

Он лежал без сна, но и не вполне бодрствуя. Дикое возбуждение обостряло чувствительность, не давало покоя. Лёжа, он ощущал под собой рисунок мельчайших бетонных крошек. Под плечом была глубокая щербина, оставшаяся после того, как один из ударов Адама прошёл мимо жертвы. По её направлению и форме можно было сориентироваться: если от самого широкого края этой щербины пройти к столбу, к которому крепится цепь, и сделать ещё двенадцать шагов, в полу будет заслонка, не без труда отодвигаемая ногой. Под ней дыра для нечистот. Эта дыра и столб - вот и всё, до чего можно дотянуться.
Где-то наверху подразумевались лампы, где-то дальше к стене - шланг, из которого Адам окатывал ледяной водой, когда считал, что его пленник слишком грязен. Но всё это терялось в темноте осознаваемого, но сомнительного.
Не видя, не слыша и не чуя ничего, Конрад весь обратился в тактильные ощущения и в интуицию. Он исследовал отпущенное ему пространство, когда был в состоянии ходить. Научился - или ему так казалось - чувствовать взгляд Гримма. Мог проснуться, от самого глубокого, близкого к беспамятству сна, встревоженный чётким, совершенно реальным ощущением, что на него смотрят. Иногда сразу после такого пробуждения следовало прикосновение или удар. Иногда - нет, но это не гарантировало, что Адама нет рядом.
Он был всегда. И, самое худшее, он был в голове Конрада. Голосом, обозначающим одобрение или недовольство - от него зависело, придётся ли вскорости срывать горло и пытаться сжаться, спастись от обрушивающейся со всех сторон боли; теперь этого голоса не было слышно, но он звучал, будто частица его засела однажды в мозгу и проросла там. Сбитым дыханием по коже, иногда взрывающимся кашлем и хрипом - о, как мечталось, что после очередного приступа ему не восстановиться, и Конрад жадно отслеживал его. Прикосновениями - они будто стали неотъемлемой частью существа Конни, как путаная сеть шрамов, они липкой сладостью оставались на коже.
Кончики пальцев у Адама тёплые, чуть шероховатые, сухие.
Поразительным контрастом с каменным склепом и калечащими ударами хлыста. Будто и не было ничего кроме, не живёт в крови и в мыслях, вытравлено холодным полом и безнадёжностью.
Бедра что-то коснулось.
Снова началось. Конрад не сдержал стона. Он никогда не знал, с чем в этот раз пришёл Адам, но знал, что этого не избежать, и такие мысли убивали. Медленно травили изнутри, выжирали остатки душевных сил.
Несколько секунд он не двигался, изо всех сил оттягивая неизбежное. Но всё же начал подниматься до того, как промедление стало бы непослушанием. Рефлексом многажды избитого, марионеточными нитями страха вместо жил и вен, и это скручивало мукой - даже не тело, разум.
Внутри нарастала истерика. Напоенная болью, вскормленная беспомощностью, она крушила грудную клетку, выворачивала рёбра, сдавливала сердце.
За время одиночества он разодрал себе спину в кровь, насколько доставали руки в кандалах. Бессмысленная вспышка, иррациональнейшая, будто мало ему болезненных ощущений. Доказательство, что он ещё принадлежит себе, что ещё может решать хоть что-то. Что не всё исходит от Адама.
Теперь, слепо поводя головой в попытке понять, где стоит Гримм, Конрад вновь сдирал подсохшую корку крови, терзая и растравляя рану. Шептал, ничего не соображая, не видя, не слыша, только чувствуя, и шёпот его был горячим, горьким и несвязным:
- Адам, Адам, зачем, отпусти меня, я никогда, я... это всё слишком, это было слишком ещё в самом начале, ты болен, не надо, почему ты делаешь это, я хочу пить, это же я, Конни, Адам, слышишь... отпусти, сдохни, не надо, только без собаки, я всё понял, не надо, убью тебя, Адам, пожалуйста...[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-06-20 00:07:07)

+1

37

Бессвязный шёпот походил на хныканье агонизирующего больного, мечущегося в горячке предсмертного безумия. Слова спотыкались друг о друга, в них слышалась мольба — обращённая будто бы даже не к Гримму, но к самой безжалостной реальности, ограниченной для Конрада наглухо замкнутым пространством его черепа, озарённого эхом тактильных импульсов: пусть всё кончится, пусть это прекратится...
Две недели назад слова были другими. Первое время Конрад продолжал проклинать своего мучителя. Раз за разом он желал ему смерти, рассыпался в угрозах и обещал своими руками оборвать его жизнь, — в те редкие секунды, когда не срывал горло яростным рычанием или кошмарными криками. Но всё чаще выл, захлёбываясь собственными стонами, словно бы возможность изъясняться словами людей выходила из него вместе с сочившейся из тела кровью. Человеческий язык в устах Конрада теперь звучал ненужным атавизмом, доставшимся ему в наследство от тех времён, когда он ещё был вправе распоряжаться собой.
Адам отмечал малейшие сдвиги в его поведении с той же оценивающей отчуждённостью, с какой фиксировал изменения в кривых диаграмм на медицинских листах своих пациентов. Казалось, он должен был испытывать злорадное ликование, наблюдая, как страх перед чужой жестокостью постепенно подтачивает волю его пленника. В действительности Гримма охватывало сожаление. Он полюбил Конни именно за его негасимую жажду жизни, за его несгибаемую привычку никогда не сдаваться, которую Адам так упорно вытравливал из него теперь. Ему на самом деле было жаль.

Подойдя сзади, Адам взял Конни за ошейник, не прилагая к движению никакого усилия — лишь едва обозначив хватку пальцев поверх стального обруча. Конраду не составило бы труда уйти и от этого по-хозяйски уверенного жеста, и от близости Гримма, избежав того, что должно было последовать после. Но Адам слишком старательно воспитывал в нём знание о том, что может быть за такое. Он вбивал в него это понимание тяжестью металла, калечащего беззащитное тело, — тело Конрада не хотело страдания, и готово было на всё, чтобы не заслужить его — пусть даже за это придётся заплатить унижением. Ведь это так естественно — стремиться любой ценой уйти от того, что обещает боль.
Конни так и не посмел двинуться с места; только вздрогнул, будто обжёгшись электрическим разрядом, издав долгий стон. Гримм гладил его по спине. Ощупывал вздымающиеся под кожей бугры мышц, чувствуя, как опадает и поднимается грудная клетка после каждого торопливого вздоха. Подавшись вперёд, Адам поцеловал вздувшееся венами предплечье — и в этом поцелуе не слышалось похоти; одно чистое, платоническое желание обозначить почтительную любовь. Ладонь его скользнула вниз, повторяя безупречную линию косых мышц, устремленных к низу живота, нашла выступ тазовой кости; потом легла между ног. Пульсация артерии, пронзающей внутреннюю сторону бедра, отдавалась приятным жаром в подушечках пальцев.
Выражать себя словами для Гримма было всё равно, что здоровому пробовать объясниться языком глухонемых. Его чересчур правильная каждой выхолощенной фразой речь не могла передать и десятой доли того, что умели сказать его руки — те руки, которыми он привык впитывать внешний мир, изучать его в мельчайших подробностях. Он читал окружающее между строк, будто природа не наделила его зрением, а подарила лишь способность осязать — совсем как Конни сейчас.
Эти руки могли, не обращаясь к звукам иным, кроме звучания тишины, выказать любое чувство — от вожделения до отеческого утешения. Теперь они ласкали Конни, неся его воспалённому разуму прохладу успокоения. Адам словно говорил ему: всё хорошо, не бойся, никто не причинит тебе боль, никто не станет тебя наказывать, — ведь ты делаешь то, чего от тебя ждут. Это правильно, это разумно; и так должно быть всегда.
Всё, что требовалось от Конрада — стоять смирно и покорно сносить эти по-рептильи неторопливые, голодные прикосновения, чувственные и жестокие одновременно. Однажды Конни попытался свести ноги, когда Гримм трогал его так же. Ударом хлыста ему рассекло пах до самой кости. Так жутко он не кричал больше ни до, ни после. Ни на что другое Адам не отвечал таким бессмысленным, беспредельным насилием, как на попытку лишить его возможности наслаждаться телом Конрада, его силой и красотой, когда ему этого хотелось. Он испытывал физическую зависимость от этого тела, и не будучи рядом, тосковал по нему страшно, неутолимо.
Ты принадлежишь мне.
Нехотя, будто насильно Адам отступил от Конни, снова оставив его наедине с застилающим глаза и рассудок мраком слепоты и глухоты.
Гримм предвкушал этот день, и готовился к нему. Он вбил в потолок и дальнюю стену подвала ряд железных колец, продёрнув через них ещё одну цепь, увенчанную хищным когтем стального крюка. Теперь он подцепил этим блестящим крюком наручники Конни; и вскоре цепь, гремя, поползла к потолку.
Конрада выгнуло, будто на дыбе. Вслушиваясь в происходящее, Адам отчётливо различил треск костей — и остановил натяжение цепи прежде, чем суставы Конни начало выворачивать свирепой мукой, задолго до того, как тугие жилы начали отделяться от мышц, разрываясь словно сухая древесина. Он ведь обещал не делать больно — по крайней мере, не так больно, чтобы это можно было счесть карой за очередной проступок. Вздёрнутый напряжённой позой, вытянутый каждой жилой Конрад напоминал живой экспонат на собачьей выставке; борясь с тяжестью собственного веса, он едва доставал ступнями до пола. В свете ламп Адаму хорошо были видны его гениталии, неприкрыто выдававшие терзающее Конрада возбуждение.

Тёмное пятно скрытого маской лица оказалось перед ним, пугающе и притягательно лишённое свидетельств принадлежности человеку. Адам опустил ладонь поверх паха Конни, играя пальцами с напряжённым членом. Ощущая оплетённый венами рельеф налитой желанием плоти, он отчётливо представлял, как какая-нибудь очередная провинциальная девчонка — из тех, что часто обретались в обществе Конрада — по-кошачьи лукаво забавляется с его мужским достоинством, шепча ему разные милые глупости, и половые губы её набухают подобно распустившемуся бутону цветка, истекая горячей липкой влагой в ожидании скорого соития. После Гримм прикрыл глаза, вспоминая своего дога, ненасытно трахающего корчащегося на полу человека: его мускулистые лапы, рычание, хрипы и стоны самого Конрада. Наручники, обвивающие его запястья металлическими кольцами. Следы побоев и увечий, пятнающие кожу. Ледяные потоки воды, окатывающие Конни с ног до головы и пронизывающие его мускулы судорожной дрожью.
Распаляясь от этих фантазий, Адам становился всё настойчивее. Он то ласкал член Конрада нежно, почти как женщина, то грубо и жадно впивался пальцами в его бёдра, как мужчина. В такие секунды Адаму сложнее всего было отделить желание обладать Конни от желания убить его. Выписанный чернотой силуэт Гримма, резко оттенённый нездоровой бледностью кожи, непрестанно извивался в стылом белоснежном сиянии, будто и не было у него внутри остова скелета — одно только горячее желание, наполняющее вакхическим огнём пустоты его туловища, текуче гибкого точно у гадюки, когда он стремился плотнее прижаться к жертве свои безумных игр.
Ближе. Пожалуйста, ближе.
Сексуальная одержимость Адама поистине не знала границ. В его постели бывали и тайские катои, не обладающие признаками определённого пола; и размалёванные голландские трансвеститы, не стесняющиеся демонстрировать свои крупные мужские ноги под тончайшим кружевом дамского белья. Безродные мексиканские гастарбайтеры, не умеющие и двух слов связать по-английски; и породистые янки, говорящие своим чистым ясным general american такие вульгарные пошлости, что вогнали бы в краску любого порномагната. Он мог бы рассказать, что британцы порой весьма неряшливы и дурно пахнут, потому с ними лучше обходиться без поцелуев; французы совсем не склонны к романтическим сантиментам, когда дело доходит до секса; немцы, вопреки сложившемуся мнению, очень однообразны в своих эротических фантазиях; а слава итальянцев как самых горячих и страстных любовников сильно преувеличена. Адам знал чужих мужей, братьев, отцов, сыновей; созерцал их наготу, обнажаясь перед ними сам. Он крал их повадки, ради забавы вплетая их в собственную манеру заниматься любовью.
Но ни с кем и никогда он не был так чуток, ни с кем не обходился так бережно, как с Конни сейчас. Терпеливо дожидаясь его оргазма, Адам расстегнул брюки, поглаживая свой член и не прекращая одаривать Конрада исступлённой нежностью влажной горячей ладони, блуждающей по его промежности. Трогая себя, он прижимался к нему то грудью, то острым плечом, тёрся животом о его торс, наслаждаясь каждым прикосновением, негромко и часто дыша сквозь приоткрытый рот, казавшийся сколом на маскообразном измождённом лице, — не знающий стыда, чуждый всякому понятию морали, Гримм любил откровенно, как любят звери: он грезил о том моменте, когда заставит Конрада кончить под собой, когда наконец вопьётся в его тело — своим; и происходившее воспринималось им как восхитительная прелюдия к будущему акту боли и любви, должному объединить их друг с другом.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8650894.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

38

Было лишь чуть лучше, чем когда Адам сдирал с него кожу.
Конрад стоял на месте - и неподвижность давалась ему так же трудно, как если бы он поднимал гору. Стоял, купаясь в горчащем одобрении мучителя, до боли напрягал мышцы, чтоб не уклоняться. Тёплые касания после бетонного пола, потоков ледяной воды и обжигающих ударов плети; движения рук Адама были легки и выверены, текучи, как и положено хирургу.
Они могли бы быть даже приятны. Если бы Конрад имел возможность их избежать. Если бы не цепи, не разбитые в крошево кости, не вывороченная плоть, не равнодушные приказы, отдаваемые псу, не голодный взгляд, не Адам. Не предыдущие жертвы в резервуарах и не вечер воспоминаний, ставший кладбищем для прошлой жизни.
Если бы они могли быть приятны, то были бы.
- Адам, пожалуйста, не надо, Адам, за что, зачем всё это, я уже совсем, я ничего не... Я же всё делаю, как ты хочешь, не надо, не трогай...
Он бормотал, сбиваясь на стоны, обводя шершавым, сорванным голосом каждое подобие мысли, что расцветала в голове. Эти спутанные просьбы были единственным, что нарушало тишину под завесой маски. Хотя бы ими Конрад пытался отгородиться от прикосновений, которых нельзя было избежать - но было необходимо.
Адам трогал, срываясь на жадную, пятнающую хватку и тут же вновь возвращаясь к едва уловимым касаниям. Конрад терпел пытку - одну из многих - и, выстанывая, вышёптывая своё смятение, из раза в раз крутил в памяти предшествовавшие годы знакомства. Пытался найти, вычленить первые признаки того неизбывно чёрного, злого голода, которым сейчас полнился Адам. Что ещё ему оставалось. Гримм влез к нему в самое нутро, плетьми и крючьями, скальпелями, чуткими пальцами, мерзкой пищей, дикостью пса. Последнее убежище можно было найти лишь в мыслях.
Помимо памяти они хранили невытравимую надежду, намерение, без которого уже давно перестал бы дышать и дёргаться. Сбежать. Гримм ведь не сможет вечность держать его на цепи. Рано или поздно он повезёт в операционную - пусть для одной из безумных манипуляций, что приблизит к участи формалинового уродца - но для этого нужно будет снять цепи. И пусть Конрад ослаб за время заточения, он ещё сможет расправиться с таким немощным противником.
Главное - улучить момент. И ещё главное - дожить до него.
Контакт с Гриммом прекратился - на время, что показалось вечностью. Конрад тяжело дышал, натянутый, как струна за миг до разрыва. Всё не может так легко закончиться. Он не верил, знал, что не может быть.
На предплечье пульсировало остаточное ощущение поцелуя, странно рифмуясь со следом собачьих клыков на другой руке.
Восприятие Адама - человека, друга и палача - давно перемешалось осколками зеркала с навек застывшим в нём отражением. Безграничная нежность, полнящая собой касания и поцелуи - как бы она ни была мерзка Конраду, он ощущал её - и, наверное, боялся больше всего. Неутолимая жестокость, изобретательные муки, воплощённые в каждом из аспектов существования пленника. И все те годы, когда невозможно было заподозрить в нём ни первого, ни второго. Когда думал, что знал его лучше, чем кто-либо.
Наручники повело вверх, заставляя Конрада изгибаться, выламываться в неустойчивой позе. Всполохи боли пронизывали плечи и спину, но даже они не могли прогнать выматывающее возбуждение. Конрад липкими от крови пальцами царапал крюк, тянущий наручники вверх, переступал с места на место, стремясь найти более удобное положение. Вот и всё, что ему было доступно.
Он боялся сопротивляться, устал угрожать и знал, что бесполезно просить. Он не мог ничего сделать, и беспомощность заполняла его, как гной - рану, распирала изнутри.
- Я человек, Адам... чтобы ты ни... я всё равно... ты не сможешь. Ты не смо-о-ожешь, тварь. Я - я, понимаешь?..
Призрак былых протестов и уверенности в себе стыл на губах.
Конрад не сдержал стона, когда на пульсирующий от чрезмерного возбуждения член легла чужая рука. Докрученное до пика медикаментозное желание не отступало даже в таком положении, и Адам умело растравлял его.
Казалось, он везде. Вспышки соприкосновения с кожей, веяние дыхания, умелые пальцы. Конрад не толкался бёдрами навстречу руке в попытке убыстрить движения, ощущать их полней, всё же он - за всеми шрамами, за страхом, отчаянием и выученной на боли покорностью - оставался собой, заводилой Парк-Лейном, лишь кажущимся слишком простым, чтоб быть гордым.
Но он стонал в голос, длинно, безудержно. Стонал, отзываясь на движения руки Адама - то едва ощутимые, дразнящие, то крепкую до боли хватку. Ощущая выдохи, холодящие мокрую от пота кожу. Реагируя на контакт тел, так мучительно пародирующий объятия или нормальный секс - такой, что бывает меж двумя людьми, а не между чудовищем и его жертвой.
Если бы он мог думать сейчас и чувствовать одновременно, то ненавидел бы себя и проклинал это состояние, что вызывали в нём препараты и безысходность, и обострившееся от долгой слепоты и глухоты осязание.
Болезненное, въедающееся в кожу удовольствие отзывалось в измученном теле дрожью. В кромешной тьме перед глазами плясали бесформенные ало-зелёные пятна. Всё ощущалось почти так же остро, как сеанс пыток. И, конечно же, было им, просто принявшим иное обличие.
- Я убью тебя, Адам. Ты сдохнешь в муках, - исступлённо выдохнул Конрад, едва не ткнувшись лицом в ухо Гримма, угадав - шестым, седьмым - особенным чувством человека, давно вышедшего за все возможные пределы.
Через него будто проходила ритмичная, тёмная, всепоглощающая волна наслаждения. Оно выкручивало его, и без того растянутого меж крюком, цепью и силой тяжести; оно выжимало то, что ещё оставалось в нём, дыхание, волю, стоны, всё сразу; оно пятнало спермой бетонный пол и ласкающую руку.
Безвольно провиснув, Конрад окунулся в почти противоестественное ощущение телесного облегчения. Через несколько минут оно растворится в подступающей судороге нового приступа желания - вещества, что вызывали его, ещё текли по венам и долго не дадут покоя. Через тридцать секунд это облегчение покоробится вновь навалившейся болью в выворачиваемых из суставов руках. Через мгновение его отравит осознание - опять, снова, Адам, Адам.
Но в этот короткий момент восторг не был замутнён ничем посторонним.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

39

Вздрогнув всем телом спустя несколько долгих мгновений, Адам сильнее прижался к человеку, для которого чужая ласка стала пыткой страшнее, чем палка и плеть. Конрад обещал ему смерть с такой неподдельной искренностью, исступлённой, откровенной, что слова его звучали проникновеннее, чем признание в любви. Ненависть — единственное из чувств, способное соперничать с любовью, и единственное столь же по-своему прекрасное; закрыв глаза, Гримм улыбнулся темноте, обнимая бёдра своего любовника, враз обмякшие после приступа скручивающего судорогой наслаждения.
Пальцы были липкими и горячими. Адам принялся медленно втирать ладонью замаравшее их семя в живот Конрада, словно хотел запечатлеть этот момент на его коже, задержать память о нём подольше. Ему было хорошо, и впервые за долгое время усталость казалась приятной. Подождав, пока блуждающий по венам жар немного уляжется, Гримм разомкнул хватку рук, оставив разбитое любовной лихорадкой тело пленника висеть в пространстве сломанной марионеткой. Без всякого признака брезгливости или отвращения он извлёк из нагрудного кармана платок и обтёр им ладони.
Дыхание Конрада билось о толщу холодного воздуха частым тяжёлым пульсом. В серых объятиях бетонных стен, в плотном покрывале темноты где-то позади, в сверкающих оковах цепей его плоть, нанизанная на пики боли и удовольствия, приобретала формы сексуальности, аналогов которой не находилось в границах человеческого восприятия. Конни так с таким непререкаемым упрямством цеплялся за свою прошлую личность, за мниимо значимую принадлежность к племени людскому, не подозревая, что для Гримма понятие «человек» соседствует в одной плоскости с определением животного. Но то, что Адам собирался сотворить из Конрада, выше любого животного и выше человека; выше даже Бога. 
До шеи же Конрад по-прежнему казался уродливой недоделанной игрушкой. Стежок молнии вместо рта сверкал на свету, словно Конни улыбался миру оскалом стальных зубов. Чёрные впадины на месте глаз, будто лунные кратеры; матовая гладкость материала, обхватившего голову. Адам не выносил этой маски. Натыкаясь взглядом на её обозначенные скупыми линиями очертания, он злился от того, что она мешает ему созерцать рисунок чужого лица. Прикасаясь к ней, ощущал себя слепцом. Сейчас он по-настоящему радовался избавлению от этой помехи.

Распустив застёжку под горлом, Адам аккуратно просунул под неё пальцы; чуть потянул вверх. И тут же почувствовал что-то влажное, склизкое. Тонкая словно батист материя на ощупь была мягка; на деле же — крепче кевлара: руками не разорвёшь. И совершенно не пропускала влагу. За долгие две недели кожа под ней сопрела от пота и собственных испарений, размокнув и пристав к ткани там, где соприкасалась с ней плотнее всего — на лбу, щеках, подбородке. Теперь Гримм снимал её неровными лоскутами вместе с самой маской — мучительно, ужасающе медленно, обнажая свежее мясо.
Когда ему удалось покончить с этим непростым занятием, невзирая на все препятствия — Конрад болезненно переживал очередную пытку — Адам ощутил лёгкий прилив раздражения.
— Извини, — с неподдельным сожалением сказал он Конни, осматривая его будто изъеденное ожогами лицо, покрытое россыпью безобразных бурых пятен разнообразных форм и размеров. — Я не хотел, чтобы вышло так.
Казалось, он был действительно расстроен. Но вовсе не тем, что причинил своему пленнику новое страдание, нет; единственное, что всегда по-настоящему огорчало Гримма — понимание того, что что-то вдруг пошло вразрез с его планами. Вышло из-под его контроля. Случайно вырванная пациентом дренажная трубка, второпях забытый медсестрой окровавленный тампон посреди стерильной операционной, — бытовые мелочи, вызывающие едкую досаду, как эти рваные края кожи вокруг влажных изъязвлённых ран на лице старого друга.
Но Конни ведь сам виноват.
— Я надеюсь, это нам больше не понадобится.
Подняв руку, Гримм показал Конраду кусок ткани, болтающейся в его пальцах тёмной кляксой, точно обрывок чьей-то шкуры или трофейный скальп убитого врага. Отбросил его в сторону.

Всё же Адам немного слукавил. Хотел или нет, он предполагал, что нечто подобное может случиться. Он взял с собой немного стерильного раствора в маленьком непрозрачном флаконе, чистый бинт, и теперь, вынув их из карманов, смотрел прямо в чужие глаза — в ослепшие, почти не видящие глаза: Адам заранее приглушил свет, но даже царящий в подвале мягкий бледный сумрак, пришедший на смену кромешной тьме за маской, первые несколько минут будет дезориентировать Конни.
Открыв флакон, Адам подступился ближе.
— Ты позволишь мне? — спросил он с такой кротостью в голосе, словно у Конрада была возможность отвергнуть эту обманчиво ненавязчивую просьбу. Наклонив флакон, Адам смочил ткань — слабо пахнуло горьким лекарственным духом — и потянулся ей к Конни. — Так станет легче, — объяснил он свои манипуляции, как привык делать это со своими пациентами: их это отчего-то всегда успокаивало, — не будет больно и заживёт быстрее.
Рука замерла в нерешительности. Всего на долю секунды; если Адам и боялся чего-то, то не новой боли, — только того, что может последовать за ней. Ему не хотелось снова поставить под удар возможность оперировать. Медленно, но рана, нанесённая ему Конрадом, всё же затянулась: узкое, длинное запястье пятнал лишь гладкий белый рубец, так похожий на множество тех, что украшали тело самого Конни все эти годы. Бывало, Гримм даже любовался этой отметиной: нежно гладил её пальцами, лёжа в темноте у себя в спальне или сидя в кабинете над заваленным бумагами столом, — и думал о том, кто повинен в её появлении. Всё, чем располагал Адам в минуты разлуки с жертвами — память. Он хранил дорогие ему образы в подвале своего разума, как уродцев в стеклянных банках, осязаемые мозгом, но всё же такие эфемерные. Только этот шрам теперь оставался с ним свидетельством неразрывной связи с его жертвой, чем-то материальным, физическим, что можно потрогать, посмотреть на него; и Адам стал воспринимать этот небольшой обезображенный участок мягких тканей на своём теле вещью, отдельной от себя самого, вроде милой памятной безделушки, которые хранят у себя иные сентиментальные натуры — как старый фамильный медальон, доставшийся в наследство от прабабушки, или снимок бывшей подружки в бумажнике.
Глубоко вдохнув, будто пловец перед погружением в ледяную воду, Гримм коснулся пропитанной жидкостью выступающего угла скулы, стирая следы крови. Он мог ожидать, что Конни отвергнет этот заботливый жест, попробует отстраниться или попытается снова впиться зубами в его руку, словно дикая собака. Мог, но не думал об этом. Не хотел думать. В мгновения, подобные этому, рассудительность изменяла ему, растворяясь в ощущении близости с другим существом. И от одной мысли, что Конрад будет вынужден терпеть эту близость, становилось сладко, будто бы в момент очередного безумного соития.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8650894.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

40

Отпущенные мгновения покоя оказались очень коротки. Конрад вздрогнул, почувствовав чужие руки; касания Адама никогда не несли в себе ничего хорошего. Некоторые разновидности пыток можно было воспринимать как передышку, но лишь усилием воли, лишь защитной реакцией разума на кромешный ужас.
Гримм снимал маску, которая, казалось, приросла к лицу Конрада. Тот встретил боль как старую знакомую - это было единственное нормальное чувство после химического коктейля по венам, после удушающей радости и ядовитого подобия благодарности, если Адам не делал чего-то, что мог.
Медленное, осторожное, мучительное высвобождение из темницы, делающей Конрада дважды пленником. Он чувствовал, как тянется кожа за маской - единое склизкое месиво из волос, грязи и эпидермиса. Как расходятся ткани, когда их натяжение становится слишком тугим. Как пальцы Адама - пальцы хирурга, палача, слишком холодные для долго превшей в собственном соку плоти - ускоряют процесс, отделяя маску от того, что было лицом, проходясь меж ними без жалости, но тщательно.
Конрад дёргался, извивался, делая больней и быстрей. Болтающаяся цепь била по груди, будто отвечая на бешеное сердцебиение.
Окровавленная маска осталась в руках Адама. Прикосновения воздуха к свежим ранам и островкам уцелевшей кожи обжигали. Конрад вдохнул, едва не застонав от ощущения сопутствующей этому лёгкости. Он уже и забыл, каково дышать без препятствий.
Привыкшие к темноте глаза воспалённо слезились от света, мир двоился и расплывался, отпечатки света, казалось, выжигают сетчатку. Но Парк-Лейн с цепкостью отчаяния обшаривал взглядом окружающую обстановку. Всё по-прежнему. Каменно-бетонная безысходность со столбом посередине. Цепь от ошейника. Крюк, к которому прицеплены наручники. Никакой возможности к побегу.
Но нет и собаки, по крайней мере, её не видно в освещённом участке подвала. Нет видно и пыточных инструментов помимо отложенной в сторону трости.
Адам заговорил, и Конрад перевёл взгляд на него, машинально облизывая с губ потёки крови и пытаясь подцепить клыком висящий лоскут кожи.
- Извини?.. После всего?.. ты извиняешься? - слова и смех поднимались изнутри, как тошнота.
Вечность страданий назад Конни смеялся бы так же – раскатисто, в голос. Он ведь любил посмеяться - шутке, ситуации, от радости, за компанию, над собой.
Разве что не было бы в смехе этих истеричных ноток.
Изуродованное лицо жгло, гримаса чумного веселья тревожила свежие раны и заставляла их сочиться кровью. С новой силой заныли плечи, ободранные запястья и призрак гордости.
Конрад задавил в себе смех, до того как тот перешёл в рыдания - так давят мерзкое насекомое, что ещё долго продолжает извиваться под ботинком. Бездумно шарахнулся от подошедшего Адама - недалеко, на треть шага, но в такой растянутой позе это чуть не стоило вывернутого плеча.
- Нет, пожалуйста, не надо, - едва слышно взмолился Конрад, как будто не смеялся только что, до треска растягивая изжёванные, измочаленные губы. - Прошу тебя. Пусть... пусть не заживает, ничего. Девочкам нравились те мои шрамы, всё нормально.
"Не трогай-не трогай-НЕТРОГАЙМЕНЯ!" - прорывалось в этом шёпоте, огромное, не умещающееся в груди. Душное облако страха окружало со всех сторон.
В протянутой руке с бинтом не было ничего угрожающего: хрупкая, иссушенная конечность смертельно больного человека. Предположительно лечебный препарат - если поверить тому, кто пригласил к себе домой и опоил, чтобы подвергать бесконечным пыткам, то этот препарат обезболит ускорит заживление. Не было причин бояться.
Или наоборот, слишком много причин. Хлёстких, металлически звякающих, лающих, раздирающих, впивающихся, касающихся, бьющих током, обжигающих до кости, глядящих, убивающих.
И потому Конрад, скалясь, пристально следя за приближающейся рукой, всё же не пытался укусить или отвернуться. Он вздрогнул от первого касания, но стерпел, и стерпел последующие, по оголённому мясу и кровавым разводам. Только часто дышал, напрягал все мускулы до единого и мысленно убивал Адама раз за разом.
Можно было сопротивляться, но бессмысленно. И только не сейчас. Когда Гримм только-только решил снять маску. Когда вернувшиеся зрение и слух доставляют неудобства с непривычки, но внутренняя тишина и темнота маски рассеялись. В этом подвале было не на что смотреть, а вид Адама всё так же означал лишь грядущие муки, но Конрад был рад, до ужаса рад снова видеть и слышать.
- Почему ты так держишься, будто от меня хоть что-то зависит? И ты действительно хочешь, чтобы мне стало легче?
Раньше он спрашивал о другом. Те "почему" и "за что" смыло кровью, сожрало темнотой.
Вопрос "меня искали?" бился в голове, но Конрад боялся услышать ответ.
Он прикрыл глаза, переживая манипуляции, отдающиеся болью - совсем ничтожной в сравнении с уже испытанным. В тысячный раз принялся царапать наручники - ему ничего не оставалось, кроме надежды, что металл вдруг чудесным образом размякнет и расползётся под руками.
Суставы тянуло от неестественной позы, но ещё могли двигаться. Мышцы и кости ныли, напоминая о долгом лежании на полу и постоянных избиениях, но Конрад знал, что всё равно сильнее Адама. Глаза резало, будто они были пересыпаны стеклянной крошкой, но это должно было пройти.
Он был в порядке, его тело ещё держалось, выносливое, крепкое, закалённое.
Но. Изнутри он разлагался заживо.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-08-21 15:33:52)

+1

41

И всё же Конрад не посмел отвергнуть протянутой руки. Гримм ответил ему взглядом, полным искренней благодарности. Он не питал наивной надежды, будто покорность Конни имеет в основе своей извращённую привязанность или иное чувство, хоть сколько-нибудь близкое к тому, что испытывал сам Адам. Его послушание — послушание угодившей в клетку дикой твари: подчиняться, пока нет другого выхода; броситься, перегрызть глотку своему угнетателю и сбежать, едва предоставится возможность.
Адам смотрел на безобразный оскал, на розоватые подтёки крови, словно неиссякаемый поток слёз медленно струившиеся по тому, что прежде было человеческим лицом.
Лоб, щёки, подбородок. Оголённая плоть, как вздувшаяся губка, сплошная открытая рана. Не прерывая мягких касаний, Гримм ощущал мускульное напряжение пленника, болезненную дрожь, едва ощутимо пробегавшую по его телу, когда промаркировал тканью мясо и ошмётки кожи.
— Успокойся. Не избегай меня. Не избегай моих прикосновений. Не надо, не надо... — двоясь шершавым от хрипа эхом, его слова издевательски повторили мольбу самого Конни. Адам хотел, чтобы Конрад боялся его рук, и добился этого. Труднее было заставить его уяснить, что эти руки могут быть не только источником страдания. В ответ на все вопросы Гримм лишь рассеянно качнул головой: — Конни, я очень устал. Неужели ты не понимаешь? Не заставляй меня больше делать тебе больнее, чем необходимо. Будь послушным, и я не стану тебя мучить. Договорились?
Адам легко похлопал Конрада по плечу, будто речь шла о пустяковом дружеском одолжении.
— Завтра у нас с тобой важный и трудный день. — Игла заранее припрятанного шприца вонзилась под кожу Парк-Лейна. Лязг металла о металл заворочался в стылом воздухе, отдаваясь от стен. Гримм отцепил крюк от наручников. — Нужно привести тебя в порядок.
Электричеству Адам больше не доверял. Инъекция надёжнее. Мучающее Конни сексуальное желание угаснет, оставит его тело, а сам он ненадолго потеряет способность ко всякому движению. На какие-то пятнадцать минут — достаточно, чтобы Гримм успел транспортировать его в операционную. Чувствуя привычное жжение в груди, Адам поморщился. Очень скоро наступит время, когда он больше не сможет этого делать. И тогда послушание Конни будет ему действительно необходимо.
Конрад уже лежал на полу, когда Адам, отстегнув цепь от ошейника, возился с наручниками. Освободив истерзанные до костей запястья, он потянулся к лицу пленника, желая заглянуть ему в глаза.
— Я... я... Конни... — Гримм вдруг поперхнулся словами. Низ живота скрутило тошнотой, налившиеся слабостью ноги стали будто ватные. Судорожно хрипя и хватая ртом воздух, Адам упал на колени; бездумно, как животное, на четвереньках дополз до ближайшей стены. Там он с трудом сел, привалившись к холодной поверхности бетона; пальцы шарили по полу, сведённые конвульсивной дрожью.
Гримм прикрыл глаза.
Последние недели совсем измотали его. Дважды Гримма настигал удар, оканчивающийся глубоким обмороком, и всякий раз это было похоже на маленькую смерть, на репетицию того, что поджидало его в будущем. Быть может, Адам бы уже не очнулся после очередного приступа, поддавшись соблазнительно убаюкивающим объятиям смерти, если бы не одна-единственная мысль, тянувшая его обратно, на поверхность, к реальности, как цепляющегося за чужую руку утопленника: он думал о Конни. Понимание, что после его гибели тот останется здесь, в полном одиночестве, медленно умирать от истощения, ужасало Адама настолько, что сквозь завесу забытья он продолжал ощущать неодолимое желание жить во что бы то ни стало.
Нет, Адам не жалел Конни. Он жалел своё творение, которое не хотел отдавать на растерзание гниению и безжалостной силе времени. Конрад умрёт в любом случае — но его место там, в стеклянном гробу, перерождённым и навеки застывшим в собственной предсмертной муке.
Но сейчас всё иначе. Конни свободен. Совсем скоро он очнётся, и ничто не удержит его здесь.
Лениво, едва уловимо пульсировал ток мыслей. В дом Конраду отсюда не попасть. Система защиты, умная электроника, сканеры, — их не обманешь. Однако не это беспокоило Гримма. Не потому он тяжело дышал сквозь сцепленные зубы, кривя губы в мучительной злобе. Кем бы ни был прежний владелец дома, он застал то чёрное время, когда страну лихорадило в предчувствии близости войны. Каждый ждал худшего и готовил пути к отступлению. Из подвала, больше напоминавшего настоящий бункер, был ещё один выход. Извиваясь под землёй, он уходил далеко в сторону лесного массива, и вёл прямиком на поверхность. Адам не пользовался им, и надеялся, что никогда не придётся.
Теперь он жалел, бесконечно жалел, что не замуровал этот чёртов проход. Запоздалое осознание собственной легкомысленности впилось в агонизирующий рассудок острой мучительной болью.
Яростно захрипев, Гримм попробовал встать. И потерпел поражение.
Упав навзничь, он больше не пошевелился уже. Только веки чуть дрогнули в бессильной попытке открыть взору изученный до последней трещины серый квадрат подвала и распластанное на полу тело друга, жертвы, любовника.
Нет, нет, нет.
Дыша всё слабее, всё реже Гримм остался лежать у стены. Чёрный, тонкий, как раздавленный паук. Ещё не мертвец, но уже не совсем живой.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8650894.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

42

- Нет, не понимаю. Не понимаю...
Конрад задыхался, хотя причин для этого не было. Маска больше не закрывала лицо. Рёбра срослись благодаря инъекциям Гримма. Ошейник - ненавистное напоминание о его статусе, этот источник скручивающей в узел боли - не стал туже, о нём можно было даже забыть на несколько минут.
Но всё же натужное затруднённое дыхание рвало грудь.
Во всём был виноват слух. Одно из основных чувств. Человек каждый день воспринимает тысячи разных звуков, замечая лишь малую их часть.
Как хотелось вновь перестать слышать. Слова Адама казались мерзкими насекомыми, вползающими в уши.
- Насколько послушным мне нужно быть, чтобы ты не трогал меня?.. А чтобы отпустил?
Невесёлый, отравленный безнадёгой смешок втиснулся меж двух поверхностных вдохов.
Сразу после очередной инъекции Конрад почувствовал, что у него отнимаются конечности. Странное ощущение, почти успокаивающее. Утихла боль в содранных руках, успокоились вывернутые суставы. Его будто заполняла изнутри плотная вата, состоящая из беспомощности, страха и тревоги из-за последних слов Адама.
Важный и трудный день.
Для Конрада каждый день стал трудным, мучительно преодолеваемым. И он не хотел знать, что приготовил Гримм назавтра.
Отслеживая, как Адам высвобождает его, Конрад попытался найти в себе силы, чтобы рвануться. Но всё тело казалось совершенно чужим и не реагировало на мысленные приказы.
Он продолжал пытаться, когда Адам упал. Мучительные хрипы были не самым страшным, что выдалось слышать этим стенам, но впервые их издавал не Конрад.
Он смотрел, как ползёт к стене Гримм - его похититель и палач, одного прикосновения которого было достаточно, чтобы вогнать в ужас. Совсем слабый, исхудавший до костей. Подыхающий.
Это могло быть ловушкой. Проверкой послушания. Новой изуверской пыткой; болезненная, пробивающаяся в каждом ударе сердца надежда ворочалась внутри, и Адам вполне мог ждать момента, чтобы вырвать её с корнем.
А мог умирать, действительно умирать, к чему всё давно шло. Запавшие глаза, выходящее из строя тело, кровавый кашель... Слишком натурально.
Конрад лежал, прямой и напряженный, закрыв глаза, дышал осторожно и тихо, чтобы не заглушать для себя чужие хрипы, и ждал, как хищник на охоте, как травоядное животное в попытке выжить. Секунды капали прямо на оголённые нервы.
В этом подвале время сходило с ума, оно то тянулось лентой Мёбиуса, то проносилось бешеным поездом. И Конрад сходил с ума вместе с ним, то сполна распробовав короткую - но не в его субъективной реальности - пытку, то ощущая, как рубцуются раны, как гладит их каждое мгновение, шершавое, бесконечное, то оставаясь один, в безопасности отсутствия утомлённого Адама - и сразу же оказываясь в следующем дне, когда тот, восстановив силы, возвращался.
Он не пытался подстроиться под выкрутасы времени, но не сдавался.
Вечность спустя он сумел заставить дёрнуться палец на руке. Ещё тонна усилий - и сжался кулак.
Вопреки всему Конрад ещё оставался собой. Он просто делал то, что делал, он глупо раз за разом вставал.
Почувствовав в себе достаточно силы, он оттолкнулся рукой, перевернулся. Пополз к Гримму, истерзанный и дезориентированный, мало что соображая, едва дыша от страха, что сейчас тот откроет глаза - и... и снова, снова, раз за разом, и кажется уже, что невозможно столько вытерпеть, но Адам умело доходил до предела выносливости жертвы, делал пару шагов дальше - и останавливался.
Конрад полз медленно, путаясь в плохо слушающихся конечностях и часто делая передышки. Как смеялись бы однополчане, увидев его таким, как ругался бы капитан...
Его толкала вперёд только гремучая смесь ненависти, ярости и страха. Каждая секунда промедления казалась пыткой. И ещё хуже была мысль: "Больше такого шанса может не представиться".
Когда рука коснулась локтя Гримма, из горла Конрада вырвался хрип, рождённый предельным усилием и жаждой отомстить. Он преодолел оставшееся расстояние единым рывком, одновременно дёрнув к себе распростёртое тело. С хищным рыком стиснул горло, пятная кровью иссохшую кожу, глубоко вонзая пальцы с ободранными о наручники и цепь ногтями. На губах запузырилась пена, зубы месили невразумительные проклятия. Яростная гримаса снова заставила кровоточить изуродованное лицо, и липкая багровая капель сыпалась вниз, на мертвенно-бледного Гримма и страшные, будто принадлежащие грешнику, тысячи лет истязаемому в аду, руки.
Конрад давил со всей силы ломанных-переломанных костей, иссечённых мышц, разорванных сухожилий, бесчисленными ранами, лютой ненавистью, давил, хотя после всех пыток, после стольких дней и часов в наручниках, после свежей инъекции, в нём теплились лишь крохи прежней мощи, давил, будто это было единственно важным на свете. И даже когда опомнился, когда пришёл в себя и заметил, что нет дыхания, нет пульса на шее, нет какой бы то ни было реакции, даже тогда ещё долго сжимал, всем существом впитывая не запах смерти, не холод и жёсткость остывшего тела, а просто - ощущение мёртвого Адама Гримма. Сумасшедшей твари, которая должна была сдохнуть гораздо мучительней.
Но хоть так.
Он был мёртв. Он был мёртв. И это знание не помещалось в голове. Не будет больше ударов из ниоткуда, насильственного кормления, вкрадчивого ядовитого шёпота прикосновений, ежесекундного унижения, приказов псине, взгляда вампира, ледяного душа. Не будет, не будет, не должно быть.
Конрад чувствовал, что даже если умрёт сейчас, то счастливым.

Всё это время, воя от боли или сжимаясь на бетонном полу в ожидании нового сеанса мучений, Парк-Лейн мечтал о побеге. Он знал, что вцепится в предоставленную возможность всеми зубами и выгрызет её у мира вместе с потрохами Гримма. Но в своих мечтах (планах? надеждах?) он был больше похож на себя прежнего. Здорового, крепкого, полного сил.
Нынешний побег оказался совсем иным. Конрад не бежал, а плёлся, волоча трость Адама, отчего та скрежетала, будто насмехалась над ним. Можно было нести её, но мешала резкая боль в запястьях. Наручники иссекли их, истёрли плоть до костей, и даже после уколов адских препаратов для регенерации эти раны заживали лишь ненадолго.
Блуждая по коридорам, Конрад попал в зал, что служил Адаму выставкой его прошлых жертв. Стараясь не глядеть по сторонам и стряхивая с плеч взгляды, что, казалось, провожали его с хищным злорадством, он прошёл к операционной. Попытался выломать разделяющую помещения перегородку тростью, но стекло оказалось слишком толстым. Отчаянные удары оставляли на нём лишь щербины. Отзываясь на грохот, в резервуарах прохладно хихикали уродцы.
Конрад оставил попытки и вернулся в коридор. Он надеялся, что в операционной найдёт что-то, чтобы снять ошейник, но раз уж так... придётся понадеяться, что помимо возможности бить током в этом обруче нет бомбы, которая сработает при отдалении от лаборатории...
А если и сработает, неважно уже. Не самый худший вариант. Конрад понял, что разговаривает вслух, и закусил губу. Вкрадчивая темнота поглаживала голову изнутри.
Перед тем, как покинуть выставку уродов, он разбил пустой резервуар, и формалин хлынул на пол сплошным потоком. Конрад едва сумел устоять под его напором и двинулся дальше, оставляя мокрые следы и с ощущением, будто засыпал землёй могилу, что предназначалась для него.
Он нашёл дверь, через которую, судя по всему, проходил к нему Адам. Лишь одна преграда отделяла его от нормального мира, и она оказалась неприступной. Как Конрад ни лупил по замку тростью, дверь не поддавалась. Поначалу по экрану сканера на стене бегали маловразумительные знаки, но после пары ударов они пошли рябью, замигали и потухли. Дверь отреагировала на это скрежетом, явно означавшим дополнительное укрепление.
Конрад в сердцах сплюнул и повернул назад.
В своих блужданиях он снова добрался до подвала, где проходили его последние дни. Преодолевая иррациональный, но неотступный страх, обшарил тело Адама в поисках ключей или чего-то вроде. Не нашёл ничего полезней бинта и пузырька с той дрянью, которой Гримм обрабатывал ему лицо.
Их он захватил с собой и снова пошёл искать выход.
Удача обернулась ему тогда, когда он уже был близок к падению духом. Извилистый коридор, кажущийся заброшенным, окончился люком в потолке. И пусть не сразу, но его удалось открыть, используя трость как рычаг.
Тяжело, со скрипом петель и шёпотом осыпающейся земли, люк пополз вверх. Подхлёстнутый надеждой, Конрад толкнул сильней - и выбрался наружу, в поздние сумерки.
Ноги подкосились, и Парк-Лейн упал на землю, бормоча что-то бессмысленное. Хотелось орать. Хотелось сдохнуть прямо сейчас, пока ощущения так остры, пока не стало хуже и не навалилась беспощадная реальность.
Воздух.
Он был таким необычным на вкус, этот свежий, напоенный хвойным ароматом воздух, Конрад отвык от него, пока был пленником Гримма, отвык видеть яркие краски, отвык думать о чем-то, кроме боли, отвык от возможности пользоваться руками или куда-то пойти, отвык от самого понятия простора, отвык от жизни, и привыкать назад тяжело. Всё равно что пытаться изнутри сдвинуть крышку гроба.
Он смеялся и молился, и выкрикивал что-то, впервые за долгое время срывая голос не от мучительного воя.
Когда восторг слегка потеснился, уступая место желанию убраться отсюда подальше, Конрад принялся за дело. Он закрыл люк, прикатил пару камней потяжелей и завалил его. А сам всё думал, думал, будто щёлкнул переключатель и наконец-то стало можно.
Где он? Сколько пробыл тут?
Разразилась ли новая война? Как Джесс? Наверное, решила, что он её бросил. Когда он придёт домой, она первые несколько минут не сможет пошевелиться от шока, а когда придёт в себя, то бросится его обнимать - и придётся постараться, чтобы не упасть в нынешнем своём состоянии.
Как добраться до какого-нибудь города? Голый, изуродованный, весь в крови, он только напугает людей, даже если встретит их в лесу. Но если они всё же выслушают его, то помогут, должны помочь. И всё закончится.
Ощущение непривычного отсутствия напряжения зудело под кожей.
Конрад поглядел на темнеющее небо. Когда появятся звёзды, можно будет определить направление. Хрен знает, зачем, если неизвестно, в какой стороне ближайший город.
Это неважно, неважно. Сейчас было главным идти, и побыстрее.
И он пошёл, всё ускоряя шаги. Босые ноги кололо, вечерняя прохлада заставляла поёживаться. Стоило снять одежду и ботинки с Гримма, но сейчас уже было поздно об этом думать.
Конрад внимательно прислушивался, каждый шорох или резкий крик птицы вынуждал его прятаться среди зарослей. Те брали плату за иллюзию безопасности и пускали ему кровь, чего он не замечал.
Встретив по пути неглубокую речку, Парк-Лейн ступил в неё и некоторое время шёл вверх по течению. Он знал, что с псиной или один, но Адам пойдёт по следу. И если он найдёт... тогда Конрад скажет ему, что он мёртв, что сдох, не закончив начатое и остыл на полу темницы, где мучил других.
А пса он изобьёт тростью. Вот и все дела.
Конрад услышал чей-то смех и только тогда понял, что сам его и издаёт.
Он легко мог представить, как эта утяжелённая палка переломает догу лапу за лапой, сокрушит хребет и разобьёт череп. Легко, ведь сам был на месте избиваемого.
Эти мысли пугали своей приятностью. Гримм, хоть и остался коченеть в подземелье, всё же завяз в мыслях и преследовал даже сейчас. Но это ничего, главное, добраться до людей, а они помогут убить его до конца.
Конрад выбрался из реки и пошёл дальше, не разбирая дороги. Сил было немного, но даже если он не сможет шагать, то был намерен поползти, лишь бы оставить меж собой и страшным местом как можно большее расстояние.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-08-23 00:03:40)

+1

43

...Ему снилось, что он снова солдат. Американский военнослужащий с развороченной от взрыва грудной клеткой. Он лежал, уставившись в бездонную черноту перед собой — туда, где высоко за свинцовым кружевом дыма скрывалась лазурная безбрежность небосвода, манящего недостижимой теперь свободой, — и лицо его, вымазанное кровью, грязью и копотью, было засыпано землёй. Земля набилась в лёгкие, заполняла глотку, мешая дышать; он задыхался; отчаянно пробовал хрипеть, но не слышал голоса. Он видел, как тело его, изломанное и разбитое точно дрянная кукла, остаётся гнить в заваленном осколками окопе, среди других таких мертвецов. Черви едят его плоть: он так и продолжает лежать, обратив лицо ввысь, и копошащиеся личинки заполняют пустые глазницы, шевелятся в срезе оскаленного рта. Руки его — руки скелета: форма истлела на них вместе с лохмотьями кожи. Каждую весну, когда всё цветёт, травяная ковыль пробивается сквозь расселины его рёбер и узловатые корни деревьев гладят его оголённые кости. Он умер, от ран, от удушья, истёк кровью и одиночеством, и его не спасли, не нашли, не предали могиле.

С трудом, но он открыл глаза. Зрачки бездумно царапали потолок, пока к измученному телу пядь за пядью возвращалась возможность осязать пространство. Было холодно, безумно холодно; и это явственное, такое полное в своей физической естественности чувство, казалось, вернуло Гримму способность дышать.
Постепенно мир наполнялся красками, звуками, ощущениями, обретал чёткость линий, пробиваясь сквозь расплывчатый сумрак забытья, — и пусть там, где оказался Адам, придя в себя, было лишь немногим лучше, чем в его жутком кошмаре, он всё же жил. Жизнь струилась по венам, бешено стуча в висках и жгла язык острым привкусом стали.
Желудок ещё мучительно крутило от тошноты; кое-как сев, Гримм провёл дрожащей рукой по лицу. На лице была кровь, и кровь принадлежала не ему.
— Конрад, — позвал Адам, неприятно поразившись звучанию собственного голоса: в глотке полыхало так, будто туда плеснули раскалённого свинца. Он хотел закричать — но вместо этого услышал только жалобный шёпот, не сразу поняв, что издаёт его сам; Гримм звал своего друга, словно потерявшийся в грозу ребёнок, раз за разом всё тише повторяя его имя и постепенно осознавая, что не дождётся ответа. — Конрад, Конни?.. Ты здесь?
Нет. Его здесь нет. С оборвавшимся сердцем Гримм огляделся кругом. Отстёгнутая цепь кольцами свернулась на полу, будто уснувшая кобра. Трости нигде не было видно. Пятна повсюду, марающие пыль тёмной охрой — проследив начерченный ими узор, Адам без труда вообразил, как Конрад мечется по клети подвала подобно раненому тигру, пытающемуся найти выход из западни.
Он был здесь — но теперь его нет.
Нет, нет, нет, — зашепталось в голове, оглушительно громогласно в давящей со всех сторон тишине. Встряхнувшись, как выбравшийся из реки мокрый пёс, Адам поднялся на ноги.
Он тоже не умел сдаваться.
Путь от стены до выхода показался вечностью, расцветающей болезненной мукой во все конечностях с каждым новым шагом. Оказавшись в коридоре, Гримм без промедления направился к двери, ведущей из подвала в дом; сам не до конца понимая, какую цель преследует, — так, верно, бегут крысы с тонущего корабля в преддверии скорой беды.
Дверь не открылась. Несколько секунд Адам стоял в темноте, обняв себя за плечи — его всё ещё бил озноб — и бессмысленным взглядом буравил потухший экран сканера. Стоял, не предпринимая попыток развернуться и продолжить поиски, каким-то неподвластным рассудку шестым чувством зная, что никого уже не найдёт. Конни сбежал.
Глупое, глупое, упрямое животное.
В изнеможении опустившись на пол, Гримм закрыл руками лицо. И вдруг закричал. Страшно, надрывно, как кричит загнанный хищник, упустивший добычу и попавший в капкан охотника. Не от страха, что остался один, заживо погребённый в могиле, которую сделал тюрьмой для других и откуда уже может не выбраться. Не от боли в изломанном теле, — горечь поднималась по горлу, чёрная желчь понимания бесплодности всех своих усилий. Проиграл.
Крик перешёл в долгий, мучительный стон. Стоя на коленях, Адам царапал металлическую дверь костистыми пальцами, сотрясаясь от бесконтрольной, яростной злобы. Всё старательно сдерживаемое безумие, ядом отравлявшее сердце и разум, хлынуло тёмной волной и затопило его существо, как прорвавшая плотину вода.
Вернись. Пожалуйста, вернись. Не оставляй меня.
Ткнувшись лбом в обжигающий холод металла, он судорожно, глубоко вздохнул. Прикрыл глаза.

Миновало достаточно времени, прежде чем Адам нашёл в себе силы снова подняться. Сгорбленный, в конец истерзанный болью душевной и физической, он медленно побрёл назад. Что-то гнало его туда, в темноту, заставляя биться бесконечно уставшее сердце.
Пересекая зал, он наткнулся на разбитый вдребезги резервуар. Замер на мгновение, ловя размноженное десятки раз отражение своего бледного, исхудалого лица в осколках стекла, рыбьей чешуей рассыпанных по полу в мутных отблесках жидкости. И зарычал — глухо, свирепо, не хуже своего дога. Любой из знакомых Адама содрогнулся бы, увидев его таким — не помнящим себя от гнева, изрыгающим безмолвные проклятия, в окружении своих молчаливых уродцев, своих мёртвых детей, улыбающихся ему отовсюду беспристрастной ухмылкой смерти.
Конни вёл себя, как отпущенная с поводка собака: громил всё, что попадалось ему на пути. Ещё ощущая остатки догорающего бешенства, Гримм добрался до дверей операционного отсека. Безобразная трещина пересекала стекло; к счастью, крохотный сканер сетчатки глаза у дверей остался невредим — здесь Адама наконец-то ждала удача, и гнев его неожиданно уступил ликованию.
Тихо загудел компьютер, ожили огромные мониторы. Внутренности операционной залило потоками яркого света. Очутившись здесь, в прохладной стерильности её стеклянных стен, Гримм почувствовал себя в безопасности, как в родном логове. Было отчаянье унялось, словно боль в ноющей ране, уступив место привычной холодной решимости. Гримм был врачом, он не умел надеяться — только рассчитывать вероятность. И цепляться до последнего даже за самый призрачный шанс, если был уверен, что его усилия могут оказаться не напрасны.
Прежде всего Гримму пришлось сделать себе укол, чтобы побороть не желавшую отпускать тело слабость. Таблетки, теперь инъекции, — счёт его жизни пошёл на недели; но что дни и недели, когда сейчас дорога каждая секунда?..
Через компьютер он наблюдал за Конни всё то время, что тот томился здесь  — глазами камер, датчиками, отслеживающими состояние пленника. И теперь, даже будучи так далеко, Конрад не в силах был избежать внимания своего мучителя. Сердце Гримма забилось чаще. Чип в складках кожи на загривке Конни. Красная мигающая точка в нескольких ярдах от дома, в стороне от трассы — Адам смотрел на неё, не моргая, и рот невольно разъезжался в улыбке, в гримасе торжества, настолько же подходящей человеку, как оскал волчьей пасти.
Введя команду аварийного открытия дверей, он удовлетворённо откинулся на спинку стула.
Из дома Адам вышел с пневматическим ружьём наперевес. Гладкий ствол болтался у бедра, скользил в пальцах, отзываясь приятной тяжестью на прикосновения. Гримм кутался в пальто, кривил губы, тревожно вдыхая напоенный ароматами леса вечерний воздух. Взбудораженный погоней, он двигался как в бреду; и всё же поступь его была уверена.
Лёгкий скутер на воздушной подушке почти бесшумно взмыл над землёй, похожий на большое блестящее насекомое. Потоки воздуха били в лицо; луна путалась в облаках, рассеивая повсюду призрачный свет, и всё кругом, до последней травинки, чересчур яркое для обострённого до предела восприятия, чтобы быть реальным, казалось, таило в себе опасность. Первобытную дикость вечной борьбы.

Он настиг его уже за рекой. Увидел, глядя в прицел ружья: одиноко бредущая сквозь лесные заросли фигура между стволов деревьев — через ночной объектив окружающий мир был подёрнут оттенком бледной, как болотная тина, зелени, словно Адам находился не на поверхности земли, а глубоко на дне водоёма. Он не торопился. Выжидал удобный момент. Дыхание было тихим и спокойным, сердце билось ровно и ладно, в мыслях царила восхитительная ясность — будто во время очередной хирургической манипуляции, за мгновение до того, как необходимо произвести надрез, от которого будет зависеть исход операции.
Мягко опустив палец на спусковой крючок, Гримм сделал выстрел.
Сослуживцы Адама могли сколько угодно бравировать перед ним мощью своих мускул, раздуваясь от осознания физического превосходства над его слабостью. Но ни одному из не пришло бы в голову тягаться с ним на стрельбище. В те немногие моменты, когда ему приходилось держать в пальцах вместо скальпеля — оружие, превращаясь из спасителя в убийцу, Гримм становился грозным и метким противником. Зрение его ничуть не теряло остроты с годами, рука была всё так же тверда: Адам никогда не промахивался.
Не промахнулся и сейчас.
Неторопливо, будто в замедленно съёмке, он наблюдал за тем, как реальность отрезает преследуемому им беглецу пути к отступлению. Дротик вонзился аккурат в правое плечо, вспрыснув в кровь жертвы парализующий препарат — куда сильнее того, каким Гримм угостил Конни в подвале.
Повесив ружьё на кофр, Адам, развернул скутер, огибая свою добычу по кругу.
Он предполагал, что Конрад попробует бежать — ведь так велит ему инстинкт. Предполагал, испытывая сытое злорадство от осознания обречённости таких попыток: сил Конни хватит едва ли на десяток-другой шагов. Потом паралич расползётся по его венам, доберётся до мышц, поражая каждую клетку.
Секунды то утекали стремительным потоком, до казались до невыносимого растянутыми. Прибавив ход, Гримм вырвался из темноты Конраду наперерез. Гротескно уродливый, как вампир из дешёвой готической оперы. Полы пальто развевались на ветру, точно вороньи крылья. Растрёпанные волосы, распахнутые глаза, приоткрывшийся рот — зубы в нём были черны от той гадкой, вязкой слизи, которой он харкал в подвале. Чёрен был испачканный подбородок, щёки марала алая рябь — Гримм даже не удосужился вытереть кровь с лица.
Позабыв обо всём, он хотел молиться, кричать и смеяться от восторга — совсем как сам Конни некоторое время назад, когда мнил себя уже спасённым.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8679553.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

44

Темнело. Лес становился всё более угрожающим, путал расстояния, обманывал тенями. Но для Конрада он оставался билетом в жизнь.
Он шёл, не сбавляя темп, как бы ни хотелось отдохнуть. Помнил, что раньше даже не заметил бы такого расстояния, злился от этих мыслей и, злясь, снова шёл быстрей. Он остановился, лишь когда раны на лице и запястьях стало невыносимо жечь из-за пота и налипшего на них древесного сора. Посомневавшись, всё же обработал их, используя бинт и обеззараживающую жидкость Адама. Помогло - хотя бы зуд унялся. Забросив использованные обрывки бинта как можно дальше, Конрад продолжил путь.
Ходьба позволяла не замерзать. И, что важнее, с каждым шагом отдаляла от призраков заточения.
Конрад уходил не только от трупа Адама, цепи и пыток. Он уходил от самого себя, скулящего, сдающегося и мечтающего лишь об отсутствии муки.
В качестве напоминания остался только ошейник, но Конрад не сомневался, что его удастся снять. Как только он доберётся до людей и докажет им, что не сумасшедший маньяк, а всего лишь сбежал от такого. Джесс уж точно не нужно видеть ошейник.
Её вообще стоило оградить от всего, что случилось. Похитил один псих, подумаешь. Изуродовал, но могло быть хуже.
Например, он мог бы натравить собаку и позволить ей не только вгрызаться в жертву, но и...
Конрад с силой укусил себя за ладонь, чтобы встряхнуться. Всё позади. И даже того, что позади - его попросту не было.
Он придёт домой и упадёт в кровать. Проспит не меньше суток, потом отмоется, соскребёт с себя малейшие воспоминания. Сожжёт постельное бельё и матрас, ведь они пропахнут пленом и снами о нём. Съест всё, что найдёт в холодильнике, проведёт вечер с Джесс, посмотрит телевизор и узнает, как сыграла футбольная команда штата в прошедшем соревновании. А потом, может, выберется в бар повидать старых знакомцев...
В дымке соблазнительных планов мелькнула тёмная фигура за столом, на котором стоял лишь стакан воды. Взгляд, хищный, пронзительный, расчленяющий, прошил Конрада насквозь, заставил вздрогнуть всем телом.
Нет. В бар он больше никогда не пойдёт.
Конрад составлял своё расписание, которое становилось всё более подробным, хотя и понимал, что ближайшее время, скорее всего, проведёт по больницам и полицейским участкам. Неважно, можно смириться с этой необходимостью.
В обмен на мир, в котором нет Гримма, можно многое стерпеть.
Тут Конрад услышал звук, заставивший его метнуться в сторону. Но недостаточно быстро. Плечо пронзило болью.
Он выдернул дротик, чувствуя, что это бесполезно - неестественное онемение уже ползло по телу. Конрад весь обратился в бег, пока мог, каждая клетка разрывалась от необходимости оказаться как можно дальше, бежать, скрываться. Спастись.
Он пробежал совсем немного. Рухнул, едва успев выставить перед собой руки. Даже не заметив отнявшихся ног, продолжил ползти с целеустремлённостью, присущей последней степени паники.
Его окатывало ледяными колючими волнами страха.
Он боялся с тех пор, как ощутил на себе ласкающие руки после всех пыток, как пришлось бессильно биться под весом псины и давящей на спину ноги, как Гримм содрал с него шкуру, обнажая кости и первобытный ужас, запрятанный под силой воли, как впервые открыл глаза в подвальном помещении и понял, что прикован, как выжил после взрыва, как пошёл в армию, как услышал о войне, как родился, и казалось, в нём уже больше нет места для страха. Только казалось.
Гримм не был похож на себя - ни на того, которого Конрад считал своим другом, ни на того, кто стал его ожившим кошмаром. Но всё же это был он.
Глядя в его искажённое лицо, Конрад окунулся в мучительно отрезвляющее чувство резкости, краткости единственного мгновения, когда вдруг отчётливо и ясно понимаешь, что давно уже сошёл с ума.
- Нет. Нет!.. Это не ты. Ты умер. Я убил тебя, задушил. Тебя нет.
Мертвецы не моргают, не скалят зубы в улыбке то убийцы на охоте, то лучшего друга после давней разлуки, от их приближающегося дыхания не бросает в озноб. Живые не холодеют безучастно под душащими руками тренированного морпеха.
Этого всего не могло быть.
- Это не ты!..
Каждый сбивчивый удар сердца гнал по венам дикую смесь отравы и адреналина. Не будь Конрад так потрясён, напуган и напряжён, уже давно бы даже дышал с трудом, скованный параличом, но организм, подстёгнутый эмоциями до предела, ещё боролся. И Конрад полз, загребая землю левой рукой, которая ещё хоть как-то слушалась. Пытался вспомнить, когда выронил трость. Хрипел отрицания, смешанные с кровью и землёй, так отчаянно, будто ими можно было защититься от невозможного.
Призрак был всё ближе, вырезанный из тьмы и скомканный до формы худого измождённого человека. Воплощённое сумасшествие. Смерть - долгая, растянутая на многие дни и разукрашенная криками. Неотвратимая.
- Нет, пожалуйста...
Конрад из последних вцеплялся в землю, зарывался в неё немеющими пальцами, отчаянно хватаясь за переплетения корней - и руки костенели в этом положении. Словно можно было хоть так не дать Адаму утащить его назад, в бетонное царство непрекращающегося ужаса.
Он был близко к свободе. Уже вдохнул её запах, уже сжал её в руках. Но они отнялись в самый последний момент.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

45

— Нет?..
Губы Грима почти не двинулись, взгляд не изменил точки притяжения. Окрашенный всё тем же ледяным врачебным вниманием, он неотрывно следил за телом, раскинутым в траве под сенью ветвей. Освещённый ярким мерцанием фар, позволяющим рассмотреть его истерзанную наготу, Конрад выглядел как никогда беззащитно.
Дикое, жуткое зрелище: голый человек посреди лесной глуши, охваченный страхом и безумием.
Не раскрывая рта, Адам ещё раз повторил услышанное слово. Нет. Меня нет. Как же ты прав, друг мой; ты даже не представляешь, насколько...
Он приглушил свет фар. Ступив на твёрдую почву, Гримм перешагнул через Конни и сел рядом в траву.
Небо над ними, терявшееся в кронах деревьев, уже было усыпано первыми звёздами. Адам сидел, обняв колени и опрокинув взгляд в эту безбрежную тёмную синь, вдыхая опьяняюще свежий воздух. Как хорошо было бы сбросить с себя человеческую оболочку, подобно тому, как сбрасывают ненужные одежды, и остаться здесь, свободным, словно животное. Остаться здесь с Конни. Ожидая, пока препарат намертво скуёт его мышцы, Гримм будто отпускал Конраду время, чтобы проститься с этим простором, с этим небом; со свободой. Ему чудилось, что он и сам уже никогда больше не увидит мира вне стен собственной рукотворной могилы, где ему приходилось коротать последние дни. Он наслаждался мгновением покоя, чужим присутствием — и был почти счастлив.
Не без труда, но ему удалось расцепить сведённые судорогой пальцы Конрада. Холодные и белые, словно у трупа. Перевернуть его на спину. Силуэт Гримма, копошившегося над своей добычей, сливался с темнотой. Адам двигался в ней почти наугад, запуская пальцы в прелую листву, взрывая ими комья остывшей земли. Конрад уже не шевелился. Усевшись на его бёдра, Адам гладил Конни по груди. Он был точно в трансе: злость, не имевшая объекта приложения, переплавилась в мертвенную отрешённость, затаилась, выжидая своего часа.
В года юности Адама даже можно было назвать красивым. Рядом со своим товарищем, всегда обласканным женским вниманием за лёгкий нрав и крепкие мускулы, ему отводилась лишь роль статиста при балованном наследном принце, скромной, молчаливой тени; но было в его тонком, породистом, как у арабской гончей, лице что-то, заставлявшее верить — природа не всегда бездумно создаёт свои творения. И женщины, бывало, не без ласкового любопытства смотрели на это лицо; на длинные ладони, изящные запястья, узкие пальцы, казавшиеся чересчур хрупкими, чтобы принадлежать мужчине, и слишком сильные, чтобы обманываться их кажущейся нежностью.
Те времена ушли безвозвратно. Красоту, силу, молодость смыло безжалостным течением лет, сточило следами морщин, разъело болезнью. Совсем не так было с Конни. Все пережитое им словно лишь умножало его силы, укрепляло дух и тело. Казалось, Адам должен был ненавидеть Конрада за эту разницу между ними, все года их знакомства служившую Гримму живым доказательством его собственной ущербности. Дефективности.
Я — дефектен.
Но он любил его. Любовь заставляла его трепетать от восторга всякий раз, когда чуткие сильные руки касались кожи или скользили вдоль безупречных фасций. Баюкая голову Конрада в своих ладонях, Адам силился рассмотреть его глаза. Как, должно быть, страшен был взгляд Конни сейчас, и каким надо было обладать мужеством, чтобы заглянуть в бездну его зрачков — туда, где поселилось печальное звериное отчаяние приговорённого к казни смертника; понимание неизбежного конца.
— Я не могу отпустить тебя, Конни, — тихо молвил Адам, склоняясь к уху Конрада; и в голосе, хрипящем больше обычного, впервые за всё время проступило подобие искреннего сожаления о содеянном. Призрак человеческого раскаяния — чувства, знакомого ему по тем дням, когда он ещё ощущал себя существом с горячей кровью и бьющимся сердцем. — Ты вся моя жизнь. То, что от неё осталось.
Поцеловав Конрада в лоб горячими губами, он нежно опустил пальцами его веки — так закрывают глаза усопшим, прощаясь с ними навек.

***

— Знаешь, что это?
Остатки сыворотки сверкали росистыми каплями на стенках пустого шприца. Свет ламп отражался в них — отблесками тысячи солнц.
— Это то, за что мы с тобой когда-то проливали кровь.
Отправив шприц в мусорное ведро, Адам подвинулся ближе. Ладонь, затянутая в хирургическую перчатку, погладила плечо пленника, прикрученного к операционному столу. После поимки Конни почти двенадцать часов провёл в лекарственной коме. Гримм дал ему время как следует отдохнуть. Очнулся он лишь пару часов назад. Адам уже был здесь — готовил инструменты, проверял показания датчиков — но не заговаривал с ним.
Сейчас он сидел совсем близко. Гладко зализанные волосы блестели на свету, как мех вымокшей выдры; торчавший из-под пиджака воротник рубашки сиял безупречной белизной. Педантичность, с какой Адам холил свой внешний вид, прежде чем пересечь порог операционной, лишь упрочивала уверенность в его абсолютном безумии.
— Китайцы разработали сыворотку в сорок седьмом. Чёртовы узкоглазые, Христом клянусь, они душу продали всей страной какому-нибудь своему Тяньмо за это открытие. Ты представляешь: пара уколов — и человек превращается в суперсолдата. Не болеет, не ведает усталости, и пули и сталь его не берут. Не знаю, перед кем пришлось встать раком нашей разведке, чтобы получить эту информацию. Ох и каша тогда заварилась, а, Конни? А нам-то они втирали всякую благостную патриотическую чушь. В итоге сыворотка всё же оказалась у нас. После того, как война закончилось, я отправился домой. А потом меня нашли ребята из института военных разработок. — Гримм вдруг немного оживился. — Знаешь, я ведь подавал блестящие надежды. Метил в учёные. Гордость университета, самый молодой и перспективный специалист. Наверное, так они и разыскали меня... Им требовался талантливый хирург. Я согласился. Не ради денег, нет, — блеклая усмешка тронула губы, — хоть они и сулили мне горы золотые. Просто хотелось заняться хоть чем-нибудь. Забыть обо всём. О войне.
Адам сидел спиной к стеклу, — трещина по-прежнему рассекала его почти надвое, изламывая очертания того, что находилось позади. Гримм будто намеренно избегал смотреть на неё. Напоминание о том, что он не всесилен, уязвим, даже здесь, в своём закрытом герметичном царстве, и может допускать ошибки. Может. Но больше не допустит.
— Мы занимались опытами с имплантами. Параллельно проводили испытания сыворотки. Наши подопечные состояли сплошь из инвалидов и калек. Все они были добровольцами, польстившимися на вознаграждение. Без ног, без рук. У кого и других запчастей недоставало. Я оперировал их. Помнишь старину Эллиота? Служил у нас в полку. Ему ещё взрывом пол-лица начисто срезало. Так вот, он там был. Шутил всё, мечтал о новом лице. А потом стал рыдать и визжать от боли. Умолял меня, чтобы я перестал его мучить, — да что я мог? Контракт-то ведь уже подписан. — Взгляд Адама вдруг остановился, лицо застыло. Тени прошлого встали ним, поднявшись из забвения могил. — Они все так кричали, Конни. Так ужасно кричали. Постоянно. Я слышал их крики днём, а ночью они приходили ко мне во снах. Женщины, мужчины, старики. Даже дети. Проклятье, совсем младенцы — уж не знаю, как они очутились там. С сывороткой что-то оказалось не так. Она убивала их... Нет, не сразу. В течение нескольких лет. Тогда мы этого ещё не знали.
Голос скрежетал, будто детали машины, безучастно воспроизводящей заранее подготовленную запись. Неспешно разматывая ленту рассказа, Адам специальным медицинским маркером делал отметки на коже пленника. Штрих за штрихом, с неторопливой осторожностью ювелира — чуть ниже сгибов локтей и колен.
— Со мной работала девушка. Элизабет звали, — дочь какой-то там крупной шишки, всей этой кухней заправлявшей. Когда программу свернули, она буквально спасла меня. Если бы не Лиззи, я бы так просто не ушёл. Но меня отпустили. Позволили заниматься врачебной практикой, открыть свою клинику — если буду молчать обо всём, конечно. Только я захотел продолжить исследования. Лиззи помогла мне оборудовать эту лабораторию. Стащила для меня образец сыворотки. Поддерживала меня во всём. Мне кажется, она была в меня влюблена. Бедная девочка, — беззвучный змеиный смех поселился в разрезе рта, — должно быть, не знала, что я...
Гримм не договорил. Отложив маркер в сторону, он уставился на противоположную стену: туда, где на дисплее отражались данные биохимии и кривые сердечного ритма. Пальцы его снова задержались задумчивым касанием на чужом плече.
— Сначала мы оперировали только на животных. Достигнув успехов, я наконец-то подобрался к своей мечте — я хотел изменить себя. Понимаешь?.. Это я должен был лежать на этом столе... И мне почти удалось. Но что-то пошло не так после того, как я сделал себе инъекцию сыворотки. Наверное, я неправильно рассчитал дозу. Ввёл слишком много. Я едва не погиб тогда. Если бы не Элизабет... она меня выходила. Достала лекарства. Но что толку — подвергать себя операциям я больше не мог. И тогда я решил... найти кого-нибудь другого. Лиззи, правда, моего решения не одобрила. Сказала, что я сумасшедший. — На безжизненном лице Грима мелькнула тень эмоций. Ему вспомнилась девушка-рыба, и проруби глаз осветились смесью презрения и обожания. — Дальше ты знаешь.
Поморгав, Адам перевёл взгляд на Конни. Смотрел он на него так, будто только сейчас понял, что не один. Слова вытекли из него как смола, как кровь вытекает из растревоженных ран, и внутри теперь было пусто — пусто и холодно: словно внешнее было лишь оболочкой, скрывающей полое нутро. Но вид Конни, его дыхание, его близость, дуга вздымающейся грудной клетки, распяленное тело, растянутые конечности, — всё это окрашивало реальность в яркие краски, придавало ей вкус: глядя на него, Адам снова ощущал себя живым. Конрад был его кислородом.
Указательный палец коснулся подбородка и обогнул линию скулы — невесомо, как дуновение ветра.
— А теперь у меня есть ты. Я ведь и раньше думал найти тебя. Конни; да не решался почему-то. Как я был слеп все эти годы!.. А теперь я понимаю: ты — единственное, что мне нужно.
С этими словами Адам поднялся и подошёл к монитору на стене. Спустя несколько секунд раздался ровный гул, и многорукое чудовище операционного аппарата послушно задрожало всем своим уродливым туловищем, повинуясь введённым командам. Зажглись крохотные глазки камер — десятки глаз, неотрывно следивших за лежащим на столе человеком.
Гримм лишь наблюдал. Ему не было нужды сегодня брать в руки инструменты самому — ампутация не относилась к самым сложным из запланированных им процедур: здесь нужна была скорость, механическая точность, и в этом Гримм уступал машине. Рядовая манипуляция, не имеющая ничего общего с искусством — и всё же даже это действо, грубое подобие того, что умел сам Гримм, не могло оставить его безучастным. Адам смотрел, как подтёки крови собираются под бёдрами Конрада. Затаив дыхание, он приблизился к столу, где творился первый акт того перерождения, которое было уготовано его жертве.
Пинцеты, крючки, зажимы, иглы, ретракторы, — блеск металла отражался в его глазах, завораживая, словно птица пёстрым оперением. Адам наблюдал, как ампутационный нож глубже вонзается в левую ногу Конни, ниже колена, точно по отметке маркера. Лезвие плавно вошло под кожу, — идеальный разрез. Ровные края, почти прямая линия. Он сам не смог бы лучше. Сталь скрупулёзно иссекла слой жировой клетчатки и мышц, пока кисть робота выкраивала кожно-нервный лоскут из окружающих тканей. Гримм наклонился ближе, и его ноздри уловили запах свежей плоти.
Укол для блокады нерва. Роспись пережатых кровеносных сосудов. Машина увечила Конни с равнодушным тщанием мясника, — пока тот, кто был повинен в происходящем, стоял рядом, и на лице его была написана неприкрытая, больная любовь. Когда блестящий длинный распатор принялся копошиться в растянутой ране, разделывая укутанную мясом кость, Гримм встал у изголовья стола. Хрящевые ткани отслаивались, как древесная кора, с жёстким сухим треском. И сквозь этот звук — ужасающе отчётливый в почти идеальной тишине операционной — послышался его спокойный, полный блаженного умиротворения голос:
— Терпи. Терпи, — тыльной стороной ладони он гладил Конрада по щеке, чуть перебирая костяшками пальцев по влажной от пота коже. Стальные обручи фиксировали пленника накрепко. Запястья, плечи, бёдра, грудь, живот, шею, даже нижнюю челюсть — Конрад не мог сдвинуться ни на миллиметр.
Адам продолжал ласкать его, как хозяин ласкает больного пса, когда раздался визг пилы. Запах горелой кости ударил в нос. Попискивали мониторы, считывая показания датчиков. Руки Адама ощущали вибрацию, распирающую изнутри тело Конрада. Читали её, точно слышимую ему одному мелодию. Звук пилы замер. Сквозь полуопущенные веки пронзительный взгляд Гримма следил за работой машины, орудующей рашпилем и долотом. Прежде чем скроить заново усечённые мышцы и резецированные ткани, срезанную кость необходимо обработать: сточить края и удалить ненужные фрагменты. Сродни тому, как рука художника обрабатывает заготовку будущей скульптуры, отсекая всё лишнее.
Часть ноги Конрада лежала, отделённая от тела, в луже крови. Длинный манипулятор поднял её и опустил в ванночку со льдом на соседнем столе, и теперь она торчала оттуда: залитая алым лодыжка, мускулистая голень — будто заляпанная краской деталь разборной куклы.
А машина тем временем уже терзала вторую ногу.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8666241.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

46

Он бежал. Бежал со всей возможной скоростью, не чувствуя дыхания. В спину накатывало ощущением погони. Темнота позади скалилась зубами-бритвами, не нужно было оглядываться, чтобы знать это. Она настигала.
Конрад оступился и начал падать, в лицо ринулась утоптанная багровая земля. Ближе, ближе, уже можно рассмотреть мельчайшую пылинку... удара не последовало. Он падал сквозь землю, и торчащие корни и обломки костей сдирали с него кожу. "Вот почему всё такое красное", - пришло в голову неуместное понимание.
И Парк-Лейн проснулся.
Реальность оказалась многократно хуже сна. Там он его ещё не догнала тьма. Здесь же он был в её власти.
Она плескалась на дне глаз Адама. Она заполняла собой тишину. Она царила в операционной, хоть и казалось невозможным, чтоб хоть малейший клочок тени выжил среди стольких ламп.
Она билась в груди. Твёрдым холодным комом знания: не смог, не сумел. Не оказался способным сбежать достаточно далеко и запутать следы. Попался.
Во второй раз. И если первая ошибка Конрада была объяснима, ведь нельзя же ожидать от старого друга, что он опоит и посадит на цепь, чтобы мучить изо дня в день, то второй промах скрипел на зубах. Он спрашивал, что теперь будет. Сначала себя, с нарастающим страхом. Затем - Гримма, что скользил вокруг молчаливым призраком, недобрым предзнаменованием.
Конрад ожидал наказания за попытку побега. Новой встречи с плетью, сдирающей мясо с костей. Многих часов наедине с догом. Маски, лишающей слуха и зрения. Чего угодно.
Но Гримм казался ничуть не злым. Просто очень занятым.
Конрад достаточно знал его - и раньше, нелюдимого, но замечательного парня Адама, и нового, скрежещущего каждым словом и действием, равнодушно истязающего Адама-палача - чтобы не обманываться.
Он спрашивал, кричал, ругался. Пробовал выворачиваться из стальной хватки медицинского монстра. Фиксаторы не позволяли двинуться, надёжно сдерживая самые яростные рывки, но Конрад не сдавался. Это единственное, что ему оставалось, чтобы не сойти с ума. Всё рано или поздно ломается. Самый крепкий металл имеет предел прочности. Нужно только продолжать стараться. И надеяться, что счастливая неполадка случится скорее раньше, чем позже.
Потому что в том, как Адам держался, как глядел, как чертил линии грядущих разрезов, выдавало, что близится нечто жуткое.
Важный и трудный день. Простые понятные слова. Будто собранные из металлических обрезков и воткнутые в брюшную полость.
Конрад пожалел, что не утопился в реке, пока мог. Не разбил голову о дерево. Не перестал дышать, пока был свободным.
Он слушал откровения Адама, ровную чёткую речь, жизни в которой было не больше, чем в могильной плите. Да, слова на такой плите могут быть даже ироничными, но всё равно знаешь, что это холодный камень, под которым лежит истлевший от времени скелет.
И этот скелет вдруг начал рассказывать о том, что с ним случилось.
Только попав к Гримму, Конрад задавался вопросом о том, как Адам сошёл с ума и превратился в убийцу. Пытался понять, представить. Теперь же пережитые пытки и недели заточения озлобили его. Он ненавидел Гримма в каждом мельчайшем его проявлении и не хотел ничего знать. Ничто не могло стать объяснением для такой жестокости, ничто.
И всё же он внимательно слушал, задаваясь вопросами о своей судьбе. Стало ясно, отчего Гримм так ссохся, что глодает его, обгрызая по куску в день. Чётче проступили те шаги, что он сделал навстречу безумию - сначала они вели по твёрдой широкой дороге, но вскоре свернули на испещрённую рытвинами, исцарапанную десятками замученных людей, а в конце концов привели к пропасти, в которую Гримм рухнул, утягивая за собой друга. И всё это проступало в исчерпывающем рассказе без лишних эмоций. В манере изъясняться ещё проглядывал прежний Адам, но его образ был изуродован слишком многим.
От прикосновения к лицу Конрад вздрогнул. Он очень много боялся в последнее время, но сейчас ему стало по-настоящему жутко.
Он был нужен Адаму, поехавшей твари, что глядела его глазами. Конрад облизал пересохшие губы, в очередной раз попытался вывернуть руки из фиксаторов.
- Адам, послушай... Да, тогда ты прошёл через ад. Тогда тебе пришлось, не было иного выхода. Но сейчас ты можешь остановиться. Ты болен, позволь помочь тебе. Мы справимся, точно. Мы всегда со всем справлялись, пожалуйста, дай я помогу...
Конрад искал в себе те ноты, которыми звучал когда-то давно при общении с другом. Он говорил такое, за что раньше сам бы разбил себе морду. После всего - просить? Уговаривать?
Но Гримм впервые заговорил с ним о себе. И это был призрачный, но шанс избежать того, что предвещали отметки на руках и ногах и многочисленные инструменты, которыми ощерился медицинский аппарат. Конрада бросило в пот, он заговорил быстрее, с большей убеждённостью.
- Адам, это же я, Конни. Мы друзья. Со школы. Сколько лет плечом к плечу, сколько драк, сколько всего, помнишь? Мы вместе пробились через самое пекло. Ты... ты меня с того света вытянул. По меньшей мере дважды: когда оперировал и когда выхаживал, как родная мамочка бы не смогла. Я виноват, что после войны не стремился поддерживать связь. Я... я просто хотел забыть обо всём, ты же меня знаешь, я не люблю помнить неприятное. Но ты всегда был моим лучшим другом. Прошу тебя, не делай этого со мной.
Он стиснул зубы, шумно выдохнул. Боль от первого надреза скользнула в сознание исподволь, чтоб через несколько секунд раскрыться во всей своей красе. Как фейерверк в ночном небе.
Медицинский аппарат действовал быстро и чётко, как не смог бы человек. Всё больше инструментов шло в дело, и ощущения затапливали с головой. К такой боли невозможно привыкнуть. И пусть Конрад за эти дни познал намного большую, всепоглощающую - всё равно он срывал горло в ужасных криках, тонул в пульсирующей красной взвеси и умирал каждую секунду.
И гораздо хуже было знание: Адам делает из него следующего урода для формалиновой галереи своего безумия. Он подробно рассказал об этом ранее, о каждом из этапов, о том, как увечил жертв и резал их на куски. Но даже видя результаты его действий, даже пройдя через жуткие пытки, Конрад не верил, что это произойдёт и с ним, по-настоящему.
- Пожалуйста... не надо. Стой. Я буду с тобой, я всё сделаю, как ты хочешь. Я буду с тобой! Не на-а...
Искренние от беспредельной муки просьбы и обещания сбились на вой.
Конрад бился в тисках аппарата так же, как всё это время бился в оковах своего тела, которое некогда считал непобедимым. Оно ведь пережило взрыв, разнёсший здание подчистую. А теперь... В хрусте, в треске, в отвратительных влажных звуках, в агонии каждого нерва Конрад чувствовал - это Адам разделывает его будущее, его надежды и всю неслучившуюся жизнь.
Каждую минуту своего заключения он знал, что сбежит. Неважно, как. Неважно, когда. Но он точно сбежит. Даже когда Гримм поймал его и тащил, парализованного, назад, под слоями отчаяния, страха и горя теплилось твёрдое намерение снова дождаться возможности и воспользоваться ею.
Ласковая ладонь легла на щёку издевкой. Конрад оскалился, по свежим ранам поползла розовая пена.
Мало что соображающий от боли, обречённый, измученный до предела физически и душевно, он был готов насмерть вцепиться в руку Гримма, забыв о возможных наказаниях. Он был готов целовать и лизать её, вымаливая, чтобы всё прекратилось.
- Я не могу... Пожалуйста, остановись... Сууука, убью тебя, порву на куски... Адам, пожалуйста, прошу... Не надо!.. - хрипел он, закатывая глаза.
Ногу будто методично раздирало на части. Конрад выл, откликаясь на малейшее изменение интенсивности ощущений. В дело вступила пила, и он захлебнулся ругательствами, кровью из прокушенной насквозь губы и потерявшими всякую осмысленность воплями. Гудение прокатывалось по всем костям изнутри, будто медленно разрушало скелет. Рука твари обжигала кожу.
Конрад извивался в хватке механизма, заранее проиграв битву, но инстинкты не умолкали. Сражаться, бежать - выживать. Сейчас же он умирал с каждой новой секундой, выплёскивал жизнь с каждым новым криком. Переставал быть собой, становясь истекающим кровью куском мяса.
Свет мучительно ярких ламп пульсировал множеством оттенков красного. Кармин, охра, крапп, гранатовый. Мир кружился вокруг своей оси и уменьшался, будто его затягивали в себя две бездонные дыры на лице Адама.
Увидев окровавленную ногу в манипуляторе механизма, Конрад издал страшный беззвучный крик, от которого чуть не лопнули лёгкие.
Это было невозможно, непредставимо.
Потерять конечность не на войне, не из-за болезни или несчастного случая, а вот так... по чужой больной жестокости, притворяющейся любовью. Потому что он был нужен Адаму. Потому что пересёкся с ним на жизненном пути.
Самые отчаянные попытки напрячь ногу, двинуть хоть пальцем, почувствовать её кончались провалом. Это действительно произошло.
Конрад почувствовал себя человеком, который падает с небоскрёба. Ещё жив, сердце ещё бьётся, но пути назад нет. Ему уже не сбежать. Не спастись. Даже если к Гримму ворвутся, то будет поздно, он будет лишь обрубком, останками самого себя.
Тут на него накатила новая волна боли, источником которой была уже теперь правая нога. И с ней всё было гораздо хуже, потому что Конрад сорвал голос, и его крики больше не заглушали сопутствующих звуков.
Теперь он не только видел застывшего Гримма, внимательного, как умирающий от голода хищник перед добычей, не только понимал и чувствовал, что с ним делает машина, но и в полной мере это слышал. Любое из этих ощущений было ужасно, но вместе они ввинчивались в сознание так же безжалостно, как медицинская пила в обнажённую, лишённую плоти кость.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

47

Растянутое в вечности мгновение исходило по капле.
На фронте Адаму нередко приходилось заниматься ампутацией. Иногда — не прибегая к обезболиванию. И потому он был посвящён в подробности этого кошмарного зрелища, как никто другой. Казалось невозможным, невероятным, что человек в состоянии пережить то, что Гримм уготовил своему узнику. Конрад был измучен долгим заточением, истощён страхом и страданием; но он был близок к тому, чтобы перешагнуть порог этой невозможности — благодаря препарату, плавящему его вены.
Ладонь Гримма легла на голову Конрада, крепко прижимая её к столу; пальцы вцепились в спутанные пряди волос. Вся угасающая сила его тела сейчас сосредоточилась в руках, беспощадных, как стальная хватка фиксаторов.
— Я часто оперировал их без анестезии. — Ровный голос Адама взволновал акустическое пространство операционной, сменив звук замолчавшей пилы. Сквозь его слова пробивался мерный гул аппарата, сноровисто работающего иглами, стежок за стежком латавшими Конни. — Эти ребята, там, в своих больших красивых кабинетах, желали узнать, не может ли наша чудесная сыворотка заставить человека перестать чувствовать боль. Но она не могла. Мы пытались, но все попытки оставались бесплодны. Они всё равно мучились.
Справа от него в блестящем металлическом держателе покоилась ванночка с ватными тампонами. Взяв один, Гримм коснулся им лица Конрада. Промокнул выступившую испарину со лба, собрал осторожно розовую пену, стекавшую с прокушенных губ.   
— Это был ад, Конни, настоящая преисподняя. Ты прав. Но не мой. — Выбросив запачканный красным тампон, Гримм склонился к уху пленника. — Мой начался гораздо раньше.
Тёплый хирургический запах крови тончайшей амфорой разливался в воздухе, окутывая метки свежих разрезов на теле Конрада. Влажный, с привкусом железа, он поднимался из брешей в его плоти, словно раскалённый пар из расселин земной коры. Этот аромат тревожил обоняние Гримма, различающего в нём десятки оттенков, образы изувеченной мышечной ткани, иссечённых капилляров и фасций, обострял чувствительность. Смешиваясь с запахом, источаемым потовыми железами, он будоражил инстинкты и побуждал к немедленному соитию.

Пока модуль стерилизовал инструменты, Конни получил небольшую передышку. Убрав руку, Гримм обошёл стол. Узоры швов, венчавших раскинутые культи, открылись его взору, похожие на сомкнутые губы или створки морских раковин. Опустившись рядом, Адам поцеловал каждый из них, благоговейно исследуя ртом безобразную геометрию сшитых лоскутов кожи, мяса и нервов. Затем выпрямился и взобрался на стол, медленно переставляя конечности одну за другой. Опёрся костяшками пальцев на столешницу, найдя удобное положение; лицо его, выражающее спокойное внимание, нависло над лицом пленника.
Он не торопился. Во вкрадчивых манерах рептилии не было суеты, но частое дыхание выдавало, до какой крайности Гримм взволнован происходящим. Обнажённый и беззащитный, Конрад возлежал перед ним, как распятый агнец на алтаре.
Бедный напуганный щенок. Глупый и красивый.
Расстегнув ремень и спустив брюки, Гримм принялся нежно поглаживать обрубки ног Конни, будто лелея уснувшего младенца. Под коленом было мокро — лужица остывшей крови насквозь пропитала ткань. Прижавшись плотнее, Адам позволил Конраду ощутить его возбуждённый член внутренней стороной бёдер.
В созвездиях шрамов на его теле, в многообразной галерее его ран, заросших соединительной тканью, Адам читал сценарии будущих совокуплений. Его пальцы скользили вдоль напряжённых мускул от шеи до паха, огибая выступающие бугорки кожи, словно по заранее проложенным линиям, рисующим траекторию чувственных жадных ласк. Каждый выступ, впадина и выемка, казалось, были специально созданы для рук Гримма, его губ и голодного взгляда. Лаская поцелуями широкую грудь Конни и его сильный живот, прижимаясь к ним прохладной щекой, он то и дело задерживался интимным касанием на выпуклостях этих символов, населявших сознание Адама картинами чудовищной катастрофы, когда-то искалечившей его друга.   

Модуль взревел вновь. Воздух наполнился лязгом ужасных орудий, мрачно сверкавших повсюду, как хищные жвала огромного насекомого. Адам поднял голову, проследив взглядом движение одного из манипуляторов. Сияющий диск пилы остановился напротив его лица, и Гримм замер над распластанным под ним телом, заворожённый игрой света на её острых зубьях. Машина гипнотизировала его. Каждой хромированной деталью, звоном медицинской стали. В её механически выверенных движениях сквозило убийственное равнодушие хищника, и Гримм тщательно подражал этой смертоносной грации. Будто внутри него был такой же механизм: натянутая, как шкура на барабан, кожа поверх голого металла и требухи из бесконечных винтиков, шурупов, валов, рычагов и колёс.
Эта машина словно бы управляла всеми действиями Гримма, являясь третьим участником извращённого эпизода содомии. Ещё одним жестоким любовником, с которым Адам щедро делил плоть своей жертвы. И подчиняясь, внемля её механизированному брачному танцу, он терпеливо ждал, когда та призовёт его присоединиться.
Обмакнув пальцы в кровавую кляксу на столе, Гримм поднёс их к своим губам. Он вылизывал собственную руку с неприкрытым, ненасытным наслаждением, пока кровь не смешалась со слюной. Скользкие и липкие, пальцы Адама коснулись промежности Конрада; проникли внутрь. Кожу объяло приятным жаром даже сквозь латексную преграду перчатки.
С той же методичной аккуратностью, что прежде разделывала его ноги, лезвие скальпеля вскрыло предплечье Конни. Увлеченный этим зрелищем, Гримм усмотрел дразнящую имитацию полового акта в том, как сталь погрузилась в плоть, испытывая дикое, странное желание: выебать Конни прямо в открытую, истекающую соком рану. Нетерпеливо вонзив пальцы в чужие бёдра, он протолкнул член между ягодиц Конрада, сплетая в диком эротическом ритуале своё телесное влечение и безжалостные манипуляции машины.

Только теперь, всецело обладая им, Адам понял, что всегда втайне ревновал Конни — к его бесчисленным женщинам, к его ребяческим увлечениям; даже к воздуху, которым тот дышал. К самому миру, которому по прихоти судьбы принадлежал Конрад — тогда как должен был принадлежать лишь миру Адама. Конрад был рождён для секса и боли. Его следовало бы запереть в загон и держать там, как племенного мустанга, позволяя спариваться с лучшими самками породы человеческой, чтобы давать жизнь такому же сильному, крепкому потомству. И трахать, трахать, как последнюю шлюху, до исступления, заставляя в перерывах между бесконечными случками исходить криками от невыносимых мук.
Не сдержавшись, Адам застонал. Запрокинув голову, он ритмично двигал бёдрами навстречу своему пленнику, для которого всё происходящее виделось лишь очередной демонстрацией бессмысленного насилия. Разум тонул в ослепительном сиянии ламп и шуме работающих инструментов.
Ничего другого он уже не слышал.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8666241.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

48

Сухой, шершавый голос Гримма вплетался в гул аппарата и надсаженные хрипы. Не переставая на пределе сил рваться от Адама, от боли, от калечащих манипуляций, Конрад скосил на мучителя налитые кровью, безумные глаза. Он не разбирал слов, всё затмевала огромная, оглушительная мысль "Пожалуйста, пусть это прекратится, неважно как, этого не может быть, пожалуйста, не надо!". Само его существо сгорало дотла, питая эту мольбу.
Невозможно. Ведь если это происходит, как он вернётся домой. Как обнимет Джесс, как напишет книгу о заточении, как придёт плюнуть на могилу Гримма.
Невозможно, невозможно.
Изо всех сил, отчаянно отрицая страшную картину - отрезанную конечность в держателе модуля, Конрад пытался ощутить что-либо в ноге, пошевелить ею. Но чувствовал лишь исследующие касания губ Адама, ласковые и благоговейные - от них хотелось выть. Ни один из ударов плетью, кнутом или тростью не причинял такую боль. Она пронизывала не только тело, она отравляла даже воспоминания о себе прежнем, она заполняла и выжирала изнутри.
Конрад задохнулся от ужаса - на него наползал Гримм, медленно, неотвратимо, как в горячечном кошмаре. На его губах проступали кровавые пятна, следы извращённо-нежных поцелуев.
И вот так, едва не теряя сознание от боли и кровопотери, Конрад понял.
Людоед. Вот к какого рода чудовищу он попал.
Исхудавший, ссохшийся до состояния скелета, Адам с нечеловеческим терпением готовил главное своё блюдо, начиняя его, как рождественскую индейку. Страхом - подвергая изуверским пыткам и обещая ещё худшие. Беспомощностью - сковав руки и посадив на цепь, лишая возможности даже поесть самостоятельно и насильно доставляя нежеланное, тошнотворное удовольствие. Мертворождённой надеждой - выбрав того, кто не умеет сдаваться и падать духом, а потом тщательно, всесторонне уничтожая все возможности для благополучного исхода, отсекая нить за нитью, сухожилие за сухожилием. Обречённостью - прогулкой вдоль резервуаров с мертвецами, с предыдущими жертвами, к пустому, ждущему. Болью - океаном боли, леденящим, полным подводных хищников.
Окаменев от этого осознания, Конрад смотрел вверх, в чёрные глаза своего бывшего друга. Мёртвые.
Голова Адама заслоняла лампы, но казалось, будто это его глаза выжирают свет, падающий на лицо Конрада. Оттиск человека, самое худшее, что может зародиться в душе, нависал сверху, измождённый и страшный в одинаковой степени. Конрад глядел на него, не в силах оторвать взгляд. Уже не умолял, не боялся, странно равнодушный к своей судьбе - только лишь зубы неостановимо терзали изжёванную губу.
Вспышки боли прокатывались по телу, чуть застревая в груди; от них меркло зрение. Лицо Адама, расцвеченное красным, оказалось в центре сужающегося и подёргивающегося круга, а периферию затягивали клубы серого. Сквозь такую же серость ощущались и прикосновения. Будто после всего, что довелось испытать, стало несущественно всё менее мучительное.
Конрад не испытывал ничего, был совершенно пуст, только всё сильней дрожал под ласковыми руками и поцелуями. Он не удивился, почувствовав внутри себя пальцы. К этому давно шло, Адам ощутимо помешался на нём, и ожидание вымотало до предела.
"Он хотя бы человек".
Эта мысль проникла в Конрада, как чужие пальцы, такая же холодная и настойчивая. Извращённое понимание, что может быть и хуже, пахло затхлостью и окончательным поражением.
Острая, холодная необратимость снова впилась в плоть, на этот раз выбрав целью руку. На движения механизма откликнулся Адам. В болезненной хватке, в сбитом дыхании ощущалось нетерпение. Как будто неведомая сила могла отобрать у него жертву. Будто хоть что-то могло ему помешать.
Быстрые, судорожные движения, искажённое лицо, хриплое дыхание – и в этом не было ничего даже от животной страсти. Конрад изучил его. Понял.
Только торопливость гурмана, знающего, что его пышущее паром блюдо так долго приготовлялось и скоро потеряет идеальные вкусовые свойства.
Тяжёлый набат крови стучал в ушах. Все мысли, все ощущения, всё, что было Конрадом, застревало в изувеченной телесной оболочке, не могло вырваться из плена разъятой плоти. Его страхи плавились на исходящей потом коже. Его жизнерадостность пульсировала в уродливых культях. Его планы на жизнь разделывались бездушным аппаратом, исполняющего волю бездушной твари.
Распятый в фиксаторах, вжимаемый в операционный стол резкими толчками Гримма, Конрад забился в сухом, бесслёзном плаче, в тяжёлой истерике, выворачивающей наизнанку. Скрипели держатели, не выпуская его из хватки, хрустели хрящи, сдаваясь напору инструментов. Сталь побеждала плоть.
Казалось, в груди плещется кипящая лава. Но в следующую секунду это ощущение сменялось мучительно проворачиваемым зубчатым колесом. В следующую - непомерной тяжестью, которая никак не могла объясняться весом Гримма.
Тревожный писк датчиков полоснул по сознанию. Конрад выгнулся, хрипя в попытках вдохнуть воздуха, в иррациональной, отчаянной потребности длить своё существование. Он хотел жить вопреки судьбе, что уготовил ему Адам, вопреки визгу пилы, вопреки надорвавшемуся сердцу и отсечённым конечностям. Если бы ему не было так плохо, так мутно, если бы он мог соображать, то боролся бы за небытие, за единственный путь спасения, что оставался.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/51c932b7ef967e51594c7e17d8b32fed.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-09-12 00:03:25)

+1

49

Нет ничего на свете сильнее и неумолимее жажды красоты, стремления к совершенству. К идеалу, гармонии. Подсев однажды на это желание, уже не слезешь.
Секунды по-прежнему тонули в роящейся уродцами темноте за пределами операционной, плавились под раскалённым солнцем ламп. Адам не замечал течения времени, — реальность измерялась для него вспышками прикосновений, горячими спазмами мышц, контактом влажной кожи, слиянием плоти — с плотью; и за пределами этого безобразного соития он более не мыслил себя. Дружба между ним и Конрадом всегда носила характер той особой формы душевной близости, какая бывает только между двумя мужчинами. Теперь, миновав стадию романтической привязанности, она приняла облик чувства, которому Адам не находил имён. И это чувство вызывало в нём стремление искать слияния со своим творением. Марая своим семенем тела других любовников, Адам испытывал лишь опустошение. Будучи с Конрадом, снова ощущал себя живым, настоящим.
Он не слышал тревожного писка датчиков. Скорее почувствовал, чем осознал, как оборвалось, изменило ход сердце в груди Конрада — это сильное, не знавшее прежде поражений сердце. Будто деталь расстроенного механизма, давшего сбой, но продолжающего работать вопреки всему. Чужое тело выгнулось под ним в мучительной судороге, словно на дыбе — как могло бы выгибаться от любовного блаженства. Кровь, смешанная со спермой, вуалью растекалась по столу. Кровь запеклась тёмной коркой на губах Адама, приоткрывшихся в беззвучной тоске, едва сознания его коснулось холодное, пронзительное понимание: он может навсегда лишиться своей куклы, своей драгоценной игрушки. Потому что в своём ненасытном, неутолимом стремлении вдохнуть полной грудью чужое совершенство преступил черту допустимого.
Горькая детская обида и растерянность поселились в глазах, рассеяв хищный голод. Потом сменились мертвенной отрешённостью, глубокой, как тёмная заводь. И смятое, застывшее время вновь потекло извилистой рекой.
Его движения были безжизненно точны, решения — молниеносны. Глух и слеп ко всему, что лежало вне показаний мониторов и реакций распятого на столе человека, Гримм отдался во власть выученных рефлексов, как если бы спасал очередного своего пациента. Инфузионный аппарат, инъекции обезболивающего, препараты для нормализации давления, наркозная маска. Адаму начинало казаться, что он сам и есть все эти бесчисленные трубки и провода, иглы и держатели, металл и прозрачный пластик — впивающиеся, тянущие, пронзающие. Бесстрастный и сосредоточенный, он то и дело склонялся над Конрадом, вливая в его вены жизнь, которую отнимал капля по капле все эти дни.
Его гнал и подстёгивал страх, зародившийся в тот момент, когда Гримм, заглянув в потускневшие глаза Конни, бьющегося в тисках бездушной стали и немой истерики, не узрел там ничего, кроме своего отражения. Пустоту. Будто вместе с окровавленными конечностями пленника Адам отсёк часть его души: и то, что лежало теперь перед ним на операционном столе, Конрадом уже не являлось.

***

Узкий луч утреннего солнца, проникнув сквозь занавеску, упал на постель; скользнул по столу, задержавшись на донышке наполненного водой графина. Стекло заискрилось фонтаном ослепительных бликов, неуместно яркой вспышкой жизни посреди безупречной похоронной чистоты.
Когда-то эта комната принадлежала Лиззи. Сейчас в не было ничего, свидетельствующего о присутствии женщины. Никаких милых слабому полу безделушек, призванных создать уют. Стол, кровать, тумбы, занятые медицинской аппаратурой. Сияющие накрахмаленной белизной стены, в тон постельному белью — взгляду не за что было зацепиться в этой безрадостной обстановке, бедной, как внутренности монашеской кельи. И она вовсе не имела ничего общего с мрачным, помпезным убранством остального дома, так поразившим Конрада в первый день его визита сюда.
В комнате было жарко натоплено, но через приоткрытое окно с улицы рвался свежий воздух, напоенный ароматами трав и деревьев. Гримм сидел на полу возле кровати, по-звериному поджав под себя ноги и уронив голову поверх сложенных на покрывале рук. Иссушенный до дна усталостью, он не нашёл в себе сил даже добраться до стоявшего поблизости кресла, отдавшись забытью там, где его застигла потребность в отдыхе. Сон его был беспокоен, дыхание — тяжело и прерывисто, точно пережитое напряжение не оставило до конца его разум и тело. Тонкая как пергаментная бумага кожа выглядела бледнее обычного. Веки чуть подёргивались, и на плотно сомкнутых губах ещё проступали пятнышки крови.
Пять часов он провёл в операционной, подле бессознательного друга, дожидаясь стабилизации его состояния. Травматический шок выпил из Конни последние крохи сил. Его сердце и лёгкие захлёбывались кровью и беспомощностью, страдающие от кислородного голода ткани восстанавливались медленнее необходимого. Временами Адаму казалось, что он уже почти потерял его — повисшего между жизнью и смертью, как вздёрнутая над бездной марионетка. Лишь убедившись, что самое сложное осталось позади, Гримм отважился перевезти Конни в дом. А после он снова потерял счёт времени, забыв, что существуют на свете день и ночь, смена часовых поясов, еда и отдых — что-то, кроме выматывающего ожидания и отчаянной надежды.
Теперь, даже сквозь полог сна, Адам чувствовал утомлённое дыхание Конни, вздымавшее его бок. Опасаясь, что Конрад может навредить себе по пробуждении или неосторожно пошевелиться во сне, Адам привязал его к постели. Натянутое до самой шеи одеяло скрывало петли мягких ремней поверх груди и бёдер. Голова Конни была повернута набок, волосы разметались по кровати. Культи, с бережной аккуратностью перетянутые эластичными бинтами, покоились в складках ткани, между горячих грелок. Уродовавшие лицо раны почти затянулись. Меньше всего Конрад походил на узника, прошедшего через ад долгих, бесчеловечных пыток. Только запавшие глаза, обозначенные тёмными кругами под бледным лбом, придавали ему вид скорбный и болезненный — словно у мученика со старых икон.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8656001.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

50

Беспамятство истаяло незаметно, исподволь, как снежный ком в тепле. Конрад понял, что пришёл в себя, лишь когда защипало глаза - он был так поглощён изучением ничем не приметной точки на стене, что забывал моргать.
Обстановка изменилась в сравнении с той, в которой он провёл последнее время. Не подвал, жилая комната. Залитая светом, разительно отличающаяся от глухих застенков.
И, самое главное, кровать. Конрад уже и забыл, каково это: лежать в тепле и на мягком. Простейшая телесная радость, чрезвычайно острая после пережитого.
Хотелось блевать и выть.
Конрад чувствовал чужое присутствие рядом, видел краем глаза тёмное пятно головы, слышал тяжёлое дыхание вконец вымотанного человека. Но не мог найти в себе сил не то что поднять взгляд - даже захотеть этого. Подумаешь, безумная тварь.
Конрад не был способен даже вспомнить, как его ненавидеть.
Целую жизнь - и множество смертей - назад он так же лежал на больничной койке, изнывая от желания действий, новых побед над своим состоянием, но давая Адаму поспать хоть немного. Ситуация повторялась, исказившись в самом главном.
В кровати лежал не Конрад, а нёс свой пост даже во сне не Адам. Нет, это были совершенно иные существа, отличные от них во всём.
Всего лишь жестокий палач и тот, кто хочет одного: доумирать.
Глухая, ватно-всезаполняющая боль окрашивала реальность в гнилостные цвета. Особенно чувствительный её укус породил колкую мысль: едва ощутив первый признак комфорта, организм принялся сигнализировать о неполадках вдвойне усердней. Зачем-то.
Атмосфера давила словно пресс. Каждый вдох приходилось делать с усилием, будто что-то препятствовало движению грудной клетки. Наверное, это был воздух, пришедший со свободы, свежий и звонкий от запахов - тысячи сложносочинённых запахов, которые перестаёт замечать человек, не проведший целую вечность в заключении.
Конрад напитывался ими, узнавал нотки - и не испытывал ничего, кроме чувства опустошённости и чувства близкого конца.
Он знал, что калека. Знал, что это действительно случилось с ним. Даже на отрицание уже не осталось сил, поэтому он понимал: всё реально, всё действительно случилось. И это окончательно.
Она многое дарует, отчаянная жажда обмануть себя. Конрад пережил самые изощрённые пытки и сгорал заживо, восстанавливаясь после них - что было лишь иной стадией мучения; он выл, бился, хрипел и верил, верил, что так или иначе выкарабкается. Что это как война - когда-нибудь закончится.
Но Гримм был рядом, ещё дышал, и служил воплощённым напоминанием: не закончится. Не спастись.
Смерть и мука последуют за своей жертвой везде, черные глазами, ссохшиеся, облачённые неестественной грацией ещё движущегося скелета, хрипло шепчущие: "Ты - единственное, что мне нужно".
Ведомый больше отстранённым любопытством, чем заинтересованностью в своём состоянии, Конрад попытался поднести руку к лицу. Жалкий обрубок, кажущийся странно узким в хватке бинтов, лишь шевельнулся. Движение потревожило притаившуюся боль, и та задёргалась бесформенной кляксой, ошпаривая культи. Конрад задышал чаще, пережидая приступ. Где-то на грани осознаваемого клокотал стон.
Совсем тихий, бессильный, Конрад давно изошел на крики, растратился. Но все же удивительно резкий в комнате, полной тишины и застарелого отчаяния.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-09-21 18:50:32)

+1

51

Сны. Казалось, такие извращённые в своей бесчеловечности сюжеты можно изобрести лишь нарочно. Оторванные конечности, переплетённые внутренности. Комья копошащихся личинок в прорезях ран. Мозаики из человеческих тел, хищные рептилии и ядовитые растения. Мозг Адама не нуждался в усилии воли, чтобы порождать кошмары, о которых обыкновенный человек и помыслить не в состоянии — он воспроизводил картины своей искусственной преисподней с пугающей простотой, словно Творец выдумал его лишь для этого.
Но сегодня было иначе. Усталость навалилась на Гримма могильной землёй. Глухая, всезаполняющая чернота. Темнота отсутствия чего-либо. И всё же сон его, едва ли не впервые лишённый всяких видений, был чуток, как никогда. Так спал он много лет назад, ощущая натянутую нить жизни рядом с собой. Понятие, знакомое лишь матерям и влюблённым — воспринимать переживания другого существа так же полно, будто они принадлежат тебе самому, являются твоим продолжением.
Тихий стон пришёл с той стороны забытья. Уловив его скорее неким внутренним чувством, нежели слухом, Гримм пошевелился. Медленно открыл глаза. Яркий луч солнца, упав на лицо, белесое точно от налёта пыли, заставил его неприязненно поморщиться. Инстинктивно отодвинувшись от освещённого пятна, Адам ещё не до конца свыкся с возвращением в реальность: двигался лениво, будто нехотя и бессмысленно пялился в пространство перед собой, вяло открывая и закрывая глаза, словно рыба или ящерица. Обыкновенно наглухо застёгнутый ворот рубашки разошёлся до ключиц, обнажив длинную жилистую шею: по болезненно истончившейся коже растекались безобразные фиолетовые пятна — отпечатки крупных ладоней. Конрад хорошо постарался в демонстрации своей ненависти. И это было немногим лучше, чем изувеченная укусом конечность. Скоро Гримму нужно будет покинуть стены дома. И тогда придётся потрудиться, чтобы скрыть от окружающих следы, которые не объяснить дурным характером и острыми клыками невоспитанного пса.
Взгляд Адама встретился с взглядом Конрада. Приобрёл осмысленность, и на дне зрачков заплясали отражения ранее пережитого: холодная ярость от осознания своей промашки, погоня, операционный стол, кровь, леденящий сердце страх, бессонная ночь. Затем лицо снова вернуло себе выражение покойницкого безразличия. Маска отслаивалась, глаза застыли. Он будто вдумчиво выбирал из множества доступных личин, как иные выбирают себе костюм, думая, какое обличье принять на этот раз. Лицемерие было у Гримма в крови. Врождённая реакция, продиктованная необходимостью приспособляться, чтобы охотиться и выживать — как смена окраски у хамелеона или осьминога.
— Доброе утро, — поприветствовал он Конрада блёклым от усталости голосом. Улыбнувшись только углами губ, Адам сел на край кровати. Протянутая рука с вкрадчивой заботой коснулась чужих волос. Гримм гладил свою жертву, не выказывая осторожности или страха. Отчего-то в нём была крепка уверенность, что Конни не попытается причинить ему вред. Люди, которые смотрят так, не могут представлять опасности. — Как ты себя чувствуешь? Тебе больно? Уже можешь говорить?
Ладонь опустилась на грудь, поправив одеяло.
— Ты заставил меня поволноваться.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8656001.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

52

Адам проснулся.
Этого можно было бояться, ведь при любой возможности он причинял своему пленнику боль или топтался по остаткам его личности. Его намерения и желания - только это и могло иметь значение в мире Конрада. Не имело.
Конрад долго молчал, пытаясь понять, как он себя чувствует. Вопросы начинались уже со слова "он". Кто - он? Тот беспечный гуляка, что выпил последнюю в своей жизни кружку пива? То измученное жалкое существо, не помнящее ничего, кроме пронизывающего страдания? Тот, в ком ещё было достаточно сил для ярости и достаточно ярости, чтобы быть сильным? Тот юноша, что верил в скорую победу, не сомневался в друге и не догадывался, как война изуродует их обоих?
Шершавые слова с трудом пробились через плен пересохшей глотки и растрескавшихся губ.
- Бывало хуже.
Физически.
Жизнь Конни не была особенно лёгкой, и всё же он каждый раз поднимался. "Должно быть, счастливый он был человек, этот Парк-Лейн", - пронеслось в голове странное, будто о случайном знакомом.
Конрад закрыл глаза. То, что он ещё дышал, казалось таким же неестественным, как ласковые касания от мучителя.
Он устал. Он устал так, что каждый вдох казался излишним усилием. В груди тяжелела безысходность.
Каждую секунду он надеялся - не так сильно, как ранее мечтал спастись, нет, эта надежда была тускло-водянистой, прохладной и разбавленной безучастностью - что его сердце перестанет биться.
В темноте было больней. И не было видно Гримма. Он только проступал сквозь неё особым запахом стали, крови, обглоданных костей и оголодавшей любви. Он мягко гладил по волосам, будто не было ничего, и они снова молодые, и впереди у них вся жизнь без трупов...
"Интересно, что он сделал с отрезанными частями?"
Конрад не мог больше оставаться в темноте. Лучше видеть светлую комнату, так непохожую на место его заключения.
Теперь он смотрел на шею Адама, долго, пристально. Будто в обвивающих её синяках таились ответы на важные вопросы.
Гримм выглядел очень естественно. Как тяжело, неизлечимо больной, но всё же человек. Он уставал, его можно было поранить, у него появлялись кровоподтёки. Вот только он не умер, перестав дышать, не умер, хотя не было пульса, реакции, крох тепла, ничего, ничего не было. И он поступал не как человек.
Когда Конрад перевёл взгляд на потолок, то ещё долго видел на его белёном брюхе расползающиеся пятна синяков.
- Ты был моим другом, - обронил он некоторое время спустя. - Я верил тебе. Жизнь бы доверил.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-09-23 06:19:16)

+1

53

Ладонь Адама, прежде неподвижно лежавшая поверх чужой груди, переместилась выше. Невесомо, как вспорхнувшая птица. Теперь он гладил Конрада по щеке, ощущая кожей шероховатый рисунок затянувшихся ран, но в движении не чувствовалось привычного хищного голода. Сдержанные касания, наполненные спокойной нежностью. Желанием утешить, утолить страдание вместо желания длить его как можно дольше.
Рука замерла лишь на мгновение, — когда Адам услышал обращённые к нему слова. Не вздрогнул, не изменился в лице, ничем не показав, что сказанное задело или тронуло его. Он выглядел человеком, которого по ошибке окликнули чужим именем.
— Я всё ещё твой друг.
Гримм нашёл в себе силы улыбнуться снова. Улыбка вышла усталой, и оттого лишённой всяческой фальши. Конни всё ещё пробовал говорить с ним на языке их прошлого. Своего прошлого — той реальности, которую он потерял безвозвратно. Но это уже не было похоже на прежнюю непримиримую борьбу, на отчаянную попытку уцепиться за призрачный шанс на спасение. Конрад иссяк: слишком много себя он отдал с каждым стоном, с каждым криком, с вытекающей кровью. Адам глядел на него, и в глубине зрачков рождалось разбавленное горечью сожаление, тихое печальное смирение перед тем, что нельзя изменить.
Ты не понимаешь, за что я с тобой так. Если бы я только мог тебе объяснить.
Он смотрел на лежавшего перед ним человека и всё ещё видел пустоту. Раньше эта пустота пугала его. Больше всего Адам опасался, что Конрад повредится рассудком. И такой исход представлялся кошмаром: потому что тогда это значило бы для Гримма навсегда лишиться общества своего пленника. Остаться в полном одиночестве. Нет, Адам хотел, чтобы Конни — его Конни, которого он знал все эти годы, его лучший друг — был собой до конца. Осознающим всё, что с ним происходит, потерявшим последние крохи человеческого достоинства, но продолжающим мыслить.
Поднявшись, Адам открыл ящик стола. Достал оттуда и разложил перед собой пару чистых полотенец, маленькую прозрачную бутыль с какой-то жидкостью, шприцы, ампулы.
Набрав шприц, он склонился над Конрадом. 
— Не бойся. Это всего лишь обезболивающее. Сейчас станет легче, — найдя чуткими пальцами нужную точку, Гримм не торопясь ввёл лекарство.
Покончив с инъекцией, он встал прямо над кроватью, взявшись за край одеяла.
Гримм медлил. Опасался, что вид изувеченного тела вызовет у Конрада новый приступ истерики. Самое страшное уже было позади, но Адам не раз и не два за эти бесконечно долгие сутки испытывал иррациональное беспокойство, глядя на показания датчиков. Сердце Конни способно было вынести многое; и всё же даже у него был предел.
Одеяло медленно скользнуло в сторону, и взгляду Гримма обнажилось зрелище, скрываемое раньше наслоениями ткани.
Казалось, это было не живое существо, даже не тело, а лишь его условное обозначение в пространстве. Словно заготовка под человека — с обрезками искорёженной плоти на месте конечностей. Отвратительная, противоестественная картина. Большинство людей избегают смотреть на инвалидов, испытывая перед их видом подсознательное, необоримое отвращение. Незавершённое может быть прекрасным, — потерявшее целостность безобразно всегда.
Адам сел обратно на кровать. Осторожно приподняв одну из культей — ту, что была когда-то рукой, он подложил под неё полотенце. С величайшей аккуратностью, распутав бинты, принялся обтирать обрубок его мягким краем, смоченным в растворе из бутылочки, стараясь не потревожить болью нежную, чувствительную кожу.
— За что я любил и люблю тебя, так это за умение приспособляться. Как бы ни было плохо, ты всегда умел видеть хорошее. Я прочёл твою книгу три раза, и не нашёл там ни единого слова обиды или сожаления. Только ты мог написать о войне так, чтобы пробуждать у читателя надежду, — и не соврать при этом даже в мелочах, не лицемерить, не приукрашивать. — Негромкий, безжизненно ровный голос словно стремился просочиться в мысли изувеченного пленника, заполнить те омертвелые пустоты, из которых теперь состояла его душа. Закончив обрабатывать культю, Гримм приподнялся чуть, осторожно взяв Конрада за плечи прохладными ладонями. — Скоро ты снова сможешь ходить, Конни. Но сначала тебе нужно поправиться. Постарайся думать только об этом.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8656001.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

54

- Друг. Друг, друг, друг, друг, друг, друг, друг. Друг, друг, друг, друг, друг, друг, друг, друг... - повторял Конрад, пока Гримм делал инъекцию. Он не боялся - страх уже стал им, заполнил всего и переродился в звенящую обречённость, в равнодушие. Конрад вдыхал воздух, а выдыхал равнодушие. - Ты замечал, как быстро слово теряет смысл, если повторить его множество раз. Друг. Так странно звучит. Нелепо. Разве может вообще существовать такое слово?
По венам текло нечто прохладное, удивительно сочетающееся с эмоциональным состоянием. Будто вся ощущаемая и осознаваемая реальность была коктейлем в руках умелого бармена, и тот добавил последний штрих. Боль действительно плавно отступала, но Конрада больше интересовало то, как пенился коктейль, каков он на вкус.
Легче. Это понятие было неприменимо в присутствии Адама. Может, за время плена и случалось несколько секунд облегчения, но гораздо ближе Конрад познакомился со всеми градациями, со всеми переливами слова "хуже". И сейчас вплотную изучал чувство "никак". Оно не было цепким или настойчивым, оно просто поглощало и заменяло собой всё иное.
Адам стянул одеяло, пригревшееся тело овеяло прохладой. Конрад всё ещё безучастно глядел в потолок, похожий на покойника, выставленного для прощания.
Осторожные влажные касания переплетались с тихим голосом Адама и тоже становились частью коктейля под названием "Почти смерть".
Книга... действительно, он ведь писал. Он писал, он жил, он любил Джесс и других женщин. Так давно, что уже сложно поверить.
Он не изучал теоретическую сторону того, как нужно писать, он просто сел и выплеснул историю своей войны на бумагу, а потом в один день вдруг проснулся прославившимся писателем. Ненадолго, не для вечности, в школах вряд ли будут изучать его творчество и жизненный путь - но всё же одно время его звали на интервью, о нём писали в журналах и упоминали в новостях, его признавали.
Позже, когда стало ясно, что новой книги не будет, ажиотаж начал спадать, но Парк-Лэйн помнил то ощущение, что поделился плодами своих трудов с людьми - и те восхитились.
Теперь он мог бы наконец написать новую историю. Разложить в хронологической последовательности пережитые пытки - или наоборот, смешать их так же, как смешаны все его ощущения и эмоции. Вскрыть слой за слоем многоцветную боль, что обрушил на него Адам. Рассказать о беспомощности и ненависти так, что буквы рвались бы со страниц, намереваясь слиться в многолапое чернильное пятно.
Наверное, он мог бы.
Но, жестокая ирония, именно из-за похищения, что дало ему новую тему, это и было невозможным.
Конрад молчал, не откликаясь, глядя всё в ту же точку, даже когда Адам навис над ним, взяв за плечи. Да, "Привет, оружие" написал он. Но это осталось в другом мире, где не было скрежета металла по кости, где нежные прикосновения не вызывали судороги от воспоминаний о других, калечащих, где не было Бога - и не могло возникнуть даже мысли, что этот несуществующий Бог жесток, умирает и хочет утянуть с собой побольше смертных.
Он молчал, чувствуя, что обработке подвергается уже вторая рука. А рассудок всё кружил вокруг произнесённой Адамом фразы, не в силах осознать.
Скоро ты снова сможешь ходить. Ходить. Снова. Снова.
Она была притягательна, как пляска открытого огня в темноте. И касание к ней прочило ожог.
Конрад приподнялся в кровати отчаянным рывком, насколько позволили ремни. Это было намного сильнее его, намного больше, чем все его желания, привычки, страхи, поступки и мечты.
В голове звучало эхо, искажённое предоперационной паникой и бесконечными попытками найти верные слова, способные смягчить Гримма, заставить его опомниться... Кажется, тот говорил что-то об экспериментах над инвалидами и калеками. О недостающих частях. О сыворотке.
И ведь зарастали все те жуткие раны со скоростью, которую невозможно было представить.
Конечно, Конрад не верил словам безумной мёртвой твари, давно перестал верить. Но надежда - такое мерзкое чувство, она не спрашивает, кому ты веришь.
Эта надежда билась в груди, как оголённый провод, когда он подался вперёд, впившись в глаза Гримма пронзительным взглядом тонущего. Надежда и злость - подступающая, неудержимая злость, рождённая даже не мыслью, а предчувствием её: вдруг Адам солгал.
- А... а руки?.. Они тоже?.. Как, как я смогу ходить? Я правда смогу?..
Это было важно, как ничто на свете.
Но в следующую секунду Конрад понял, что хотел схватить Адама за руку, сжать со всей силы, стиснуть... а вместо этого лишь ткнулся культей ему в предплечье. Контраст между намерением и реальностью, вид уродливого мягкого обрубка, бесформенной мешанины плоти были настолько ужасны, что Конрад даже не мог отвести взгляд.
Он прошёл войну и видел всякое. На его руках умирали товарищи - все эти Биллы-Саймоны-Гарри, которых он считал замечательными ребятами, которые делились с ним пайком и фантазиями об увольнительных, у которых кровь хлестала фонтаном или вываливались кишки. Но это зрелище было слишком мучительным, неестественным.
Его рука. Кисть с пятью пальцами. Часто задирающийся и кровоточащий заусенец на указательном. Родинка на запястье.
Обрубок, сочащийся сукровицей.
Казалось: стоит только сжать ладонь, чтобы почувствовать свежую кровь на пальцах.
Конрад рухнул назад, вгрызаясь в подушку, изламываясь в плену ремней и собственного бессилия. Воздуха не хватало, быстрые рваные глотки не могли обеспечить им в должной мере, но крик было не остановить.
- Нет, это не я, это не могу быть я, неправда, невозможно, это не я!!![NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-09-25 16:30:44)

+1

55

Он должен был если не испугаться, то ощутить хотя бы тревогу. Это молящее «Я правда смогу?..» перевернуло всё. Чёрные глаза улыбались оскалом охотника, ставшего свидетелем того, как его жертва, угодив в расставленные силки, запутывается в них всё надёжнее с каждой секундой.
Пустота. Её можно наполнить, как наполняют сосуд. Сначала выжечь всё лишнее — болью, страданием, обречённостью — чтобы затем населить влечениями, стремлениями, выедающими остатки воли.
Конни, ты слишком, слишком хочешь жить. Это желание, что затмевает, застилает собой всё остальное, спасало тебя не раз; а теперь оно же тебя предаст. Теперь оно будет держать тебя рядом со мной крепче любых цепей.
Молча, с поразительным безразличием, будто происходившее его ничуть не занимало, Адам поднялся с кровати, подошёл к столу и вскрыл ампулу с успокоительным. Набрал шприц.
В мире, что простирался далеко за пределами старого особняка, в мире, полном могучей, сияющей жизни, где воздух дышит свободой, а не тленом и разложением, один человек не мог стоять и так спокойно смотреть на страдания другого. Конни так бился, так метался, что Гримм просто боялся подступиться к нему, оставить часть иглы в мышце, впустую истратить препарат.
Раздался звук пощёчины. Злой, хлёсткий, резкий. Гримм вложил в удар столько сил, сколько позволяла болезнь. Заминка была ускользающе коротка, но Адам действовал с неуловимой быстротой. Игла вошла в плечо, шприц опустел за ничтожные доли секунд. В спешке кинув шприц на пол, Гримм навалился сверху на пленника, прижав его к постели своим весом. Руки обвили шею в тесном объятии. Будь Конрад прежним собой, Адаму нечего было и помыслить сдержать его рывки — но ремни, опутавшие тело Конни, его искалеченная беспомощность не оставляли ему шансов. 
Прижав его голову к своей груди, Гримм закрыл глаза.

Если бы можно было шевельнуть хоть пальцем. Тщетно. Нервный сигнал бежит от мозга по руке, заставляет мучительно дрогнуть плечо, ожить мускулы и сухожилия выше локтя — а затем обрывается, падает в пустоту; в абсолютное ничего. Кисть не шевелится, пальцы не реагируют. Адам смотрит на свою руку, и понимает, что с таким же отчуждённым равнодушием, не испытывая привычного, естественного чувства п р и ч а с т н о с т и мог бы смотреть на любой другой предмет вовне. На стены, потолок, на стол, заставленный медикаментами; на тонкую женскую фигуру рядом с собой, что кажется лишь призрачной дымкой в серых рассветных сумерках.
Он стонет, — на миг ему представляется, что фантомная мука заставляет его извиваться на прохладных простынях, но тело остаётся неподвижным. И стон перерастает в надрывный, протяжный, неостановимый вой.
— Как? Как это могло произойти, скажи? — задыхаясь собственным бессилием, произносит он. Слова стынут на губах, тяжёлые, неподъёмные. — Что, что пошло не так?..
Белое — болезненно бледное, осунувшееся от усталости и переживаний — лицо склоняется над ним. Голубые глаза в окаймлении густых ресниц смотрят с тревогой и затаённым, загнанным страхом.
— Адам, я помогу тебе, я найду способ всё исправить... Ты поправишься, ты встанешь на ноги...
— Ложь! Гнусная, подлая ложь... Зачем ты лжёшь мне?.. Посмотри на меня, Лиззи; ПОСМОТРИ НА МЕНЯ. Моё тело... я труп, я живой мертвец, я ничто... Все мои планы, мечты, дело всей моей жизни... Почему это случилось со мной?.. Несправедливо, неправильно, невозможно!
Она молчит, сражённая, потрясённая его отчаяньем, и он замолкает тоже, не чувствуя боли в прокушенной до крови губе. Хочется рыдать, метаться, кричать, но глухая безграничная тоска так иссушила всё внутри, что не осталось даже слёз. Новый приступ нечеловеческого воя подкатывает к горлу — и умирает в груди, вырвавшись наружу тихим, безнадёжным вздохом.
— Лиззи...
— Адам?..
— Не оставляй меня, Лиззи. Обещай, что не оставишь... Что всегда, — слышишь? — всегда будешь со мной.
— Я всегда буду с тобой, Адам. Всегда.
Всегда...

Адам всё ещё слышал частое, загнанное дыхание Конрада возле своей груди. Обнимая его, ласковей, интимней, чем обнимал некогда на этой же самой постели единственную близкую ему женщину, он зарылся на мгновение лицом в растрёпанные волосы, вдохнув чужое тепло.
— Успокойся. Тише... Конни, я не солгал тебе, — порывистый, торопливый шёпот опалил ухо. — Зачем мне лгать тебе теперь? Ты будешь, ты сможешь ходить. Ты сможешь то, о чём не посмел бы и подумать прежде. И руки... у тебя будут прекрасные, чудесные, красивые сильные руки. Ни у кого в целом свете не будет больше таких рук...
Отстранившись, Адам приподнял голову Конни над постелью, держа её в своих ладонях.
— Поверь мне.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8656001.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

56

Голова Конрада мотнулась от удара. Он даже не подумал о том, чтобы укусить оказавшуюся в зоне досягаемости руку. Все мысли занимало лишь одно, распространяясь угарным газом: "Невозможно, невозможно, проснуться, выдраться из этой реальности".
Наверняка он спит, разбитый, измученный очередной пыткой. Но - целый.
Целый.
Предыдущие дни заключения начали казаться лучшим вариантом. В который хотелось вернуться.
Какое-то время Конрад ещё дёргался под чужим телом, боролся - с собой, таким, с Адамом, с реальностью, в которой был лишь остовом человека. Выл неразборчиво, забыв все слова, не соглашаясь с тем, что произошло. А потом в какой-то момент понял, что не пытается вырваться, наоборот, жмётся к тому, кто перестал быть - никогда не был - его другом.
Неестественно, чудовищно больно искать утешения у того, кто был всему виной, но... больше - негде.
Конрад ненавидел Адама всей душой и всё ещё хотел его смерти - долгой, растянутой и многоцветной на муки. Не простил ни одного удара, не забыл жестокости и извращённости, приказов псине, оборотной стороны заботы, плена, темноты, холода; помнил - всем телом помнил - визг пилы.
Но даже не мог помыслить о том, чтобы показать это, даже подумать про себя. Ведь - руки. Возможность ходить. Не быть обрубком себя прежнего.
И - чуялось. Эти объятия ненаигранны, полны искренности. Они более настоящие, чем всё, что происходило с Конрадом всё это время, всё, что пришпиливало его к действительности.
Отчаянный плач вырывался наружу, как кровь рвётся из глубоких ран. Накопленный в долгих муках, противовесом неугасающих улыбок и способности всегда держать хвост пистолетом. Опустошающий душу плач.
- Прошу тебя... я - калека... я же никак не могу, правда?.. Пожалуйста...
Он не думал о том, как жалок сейчас. Лишь истекал слезами, со всех сил вжимаясь в грудь Адама, в шею, в чернеющие синяки - и вспоминал, с болью лишения и режущей надеждой вспоминал, как идёт. Неважно, куда. По улице, по коридору, просто так, не глядя, не замечая. Он был иногда раздражён или зол при этом, не понимая, какой ценностью обладает. Шаг за шагом, неустанно. Куда угодно.
- Не оставляй меня, Адам. Не оставляй меня таким.
Он затих, иссякнув дочиста. Всё, что было, - вымыло, выцарапало болью, выгладило чуткими руками Адама.
В груди Гримма клокотали надсадные хрипы. Глухо стучало сердце, выполняя свою работу. Если оно сейчас перестанет биться, никто не сможет вернуть Конраду возможность жить.
Вот что на самом деле невозможно.
- Мне больше ничего не осталось.
Ничего, совершенно ничего. Тысячетонная усталость. Пустота. Надежда на палача.
- Я могу только поверить.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

Отредактировано Cyrus Lake (2016-09-26 22:15:27)

+1

57

— Хорошо. Вот и хорошо, Конни.
Глухой хрипящий голос утратил оттенок проникновенной искренности. Вместо неё вновь слышалась спокойная хирургическая уверенность, прикрытая обманчивой теплотой. Адам старался скрыть охватившую его на мгновение растерянность. Он никогда не видел прежде, как плачет его друг. Никто никогда не видел слёз Конрада.
Так же, как слёз самого Гримма; и всё же чувствовалось в этом редком объединявшем их сходстве фундаментальное различие. Мертвецы не умеют плакать; а Конни — прежний Конни — слишком любил свою жизнь, чтобы находить причины для такой горькой, неприкрытой скорби. И то, как он горевал теперь, оказалось чересчур тяжёлым зрелищем даже для Адама. Не испытывая сострадания, доступного обычному человеку, он всё же был поражён.
Наклонившись ближе, Гримм бережно собрал углом полотенца влагу вокруг чужих глаз.
— Я не стану тебя обманывать. Увидишь, я сдержу своё слово. Только ты должен мне помочь. Пожалуйста, делай всё, о чём я прошу. Чем быстрее ты пойдёшь на поправку, тем быстрее я выполню обещанное.
Вечность времени назад он так же лежал на этой постели, силясь найти причины жить дальше. И некто так же убеждал его, нежно и просяще, что не всё ещё потеряно, что у него есть надежда. Но Адама воскресили не чужие любовь и забота. Он мыслил иначе.
У тебя будут прекрасные руки. Ни у кого в целом свете не будет больше таких.
Таких не бывает. Не может быть. Как не может любовь выражаться извращённой, порочной жестокостью. Как не могут существовать облечёнными в материальные формы твари, произведённые на свет силой изощрённого, больного рассудка — те, что спят без движения в стеклянных саркофагах, глубоко во тьме земной, попирая одним своим видом все законы бытия. Природа не ведала слова «невозможно» в истинном его понимании, — не знал его и Гримм.
— Я расстегну ремни, идёт? — сев на постели, Адам принялся мягко распускать путы. Возясь с застёжками, он то и дело бросал на Конрада пристальные осторожные взгляды, словно остерегаясь, что тот снова забьётся в мучительной душевной агонии. Но необходимость поддержать едва установившееся доверие перевесила страх перед возможным риском. — Ты ведь не станешь... не станешь больше делать ничего такого, чтобы мне снова пришлось волноваться за тебя? Это тяжело, Конни, я знаю... Но ты должен попробовать пока принять то, что есть. Тебе нужно будет, — Адам замялся. Он был врачом, он знал верные слова, и произносил их не раз, — слишком часто ему приходилось становиться свидетелем чужого горя. Но сейчас всё было иначе: ведь причиной этого горя являлся он сам, — постараться больше двигаться. Насколько ты можешь. Тогда протезы приживутся лучше. Я буду тебе помогать.
Понимая, что сейчас Конни внемлет ему больше сердцем, нежели рассудком, Адам пытался говорить с ним самым доступным языком, избегая сухих медицинских формул. Конраду нет необходимости знать, что именно и как с ним будут делать. Происходившее с ним сейчас было ничем иным, как уроком доверия. Ещё одним шагом, упрочивающим его зависимость от воли Гримма. Ничего, кроме слепой безоглядной веры, у него действительно не осталось. Несколькими секундами назад он рыдал безутешно, словно ребёнок, и в том, как обходился с ним Адам, ощущалась почти отеческая снисходительность: творца — к своему созданию.
Покончив с ремнями, Гримм потянулся к графину на столе. Налил немного в стоявший рядом стакан, сделал глоток и ощутив горлом тёплую, обволакивающую сладость, поднёс стакан к губам Конрада.
— Выпей, пожалуйста. Будет лучше.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8656001.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

58

- Я не стану делать ничего такого. Но ты... ты - станешь.
Горькая обречённость отравляла мысли. Если поддаться ей, то путь только один - перестать дышать.
Чуть раньше Конрад мечтал о таком исходе. Но теперь, когда впереди замаячила возможность снова встать на ноги... нет, её было нельзя упустить, простейшей и крепчайшей причинно-следственной связью. Раз была возможность - Конрад вцеплялся в неё. Так он сбежал, когда Гримм потерял сознание, оставив его без наручников и цепи. Так он выжил во взрыве и вернул, загнал себя в близкое к прежнему состояние.
Медленно, оглушённо Конрад кивнул.
Они уже проходили через это. Тогда Адам терпеливо помогал ему оправиться, как никто бы не смог. Время вцепилось в собственный хвост и пошло на второй виток. Только теперь Адам был не только спасителем, но и взрывом, изменившим всё. В каждом осколке, вонзившемся в тело, в каждом языке огня ощущалась воля безумной твари.
Неважно. Не думать.
Конрад закусил губу.
Протезы. Он даже не мог помыслить о том, что это слово когда-либо будет применено к нему. Искусственная почка - это ведь совсем другое. Она тихонько работает где-то внутри и не служит ежесекундным напоминанием об ущербности.
Но... лучше с протезами, чем бессмысленным обрубком, способным лишь продавливать кровать и ходить под себя.
Возле лица оказался стакан. Конрад потянулся к нему, он действительно хотел пить. Пить, спастись и не иметь необходимости смириться с тем, что стал калекой.
Гримм держал стакан отточенным умением, неотличимым от заботы. Каждый врач должен так уметь, чутко реагируя на чужую жажду и подстраивая угол наклона, чтобы не дать захлебнуться и не пролить воду. Но не каждый так голодно, пугающе смотрит, не каждый перед этим лишил пациента возможности самому держать стакан.
Конраду было очень противно слышать, как он пьёт, как вода прокатывается по глотке.
Он откинулся на подушке, размазывая меж губ последнюю каплю.
- Я постараюсь. Постараюсь делать всё, как нужно. Но сейчас я устал.
Даже не столько хотелось спать, сколько больше не было сил бодрствовать. Химический коктейль бежал по венам, веки тяжелели, тело расслаблялось в тепле нелепой надеждой напитаться им на будущее.
Стоило закрыть глаза, как кровать поплыла куда-то в сторону. Шелест листвы, шёпот веток, птичьи переливы за окном приближались, заполняли голову, пока не заслонили собой всё и не лопнули в оглушающем стаккато.
Воцарилась тишина, густая, плотная.
Конрад не сразу понял, что субстанция, обволакивающая его, убаюкивающая - это формалин. Он будто присоединился ко сну одной из предыдущих жертв Гримма в её вечной дремоте, в недвижности и застывшем покое.
Но было уже не страшно.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

59

Внезапно накатившая усталость объяла его со всех сторон. Боясь нарушить чужой сон, Гримм неподвижно сидел на кровати, вглядываясь в умиротворённое лицо друга. Тот спал, позабыв все тревоги, окутанный лекарственным дурманом. Адам мог лишь испытывать тоскливую зависть, наблюдая эту безмятежность. Сладостный миг забвения, недосягаемый для него самого. Казалось, даже за вратами смерти Гримма поджидает вечная пытка. В груди снова толкался кашель, царапал горло. Сунув руку в карман в поисках платка, Адам нащупал там пустую ампулу. Он не выстоял бы эти сутки без инъекции лекарства, возвращавшего ему силы в обмен на крупицы тающей жизни, и теперь предчувствовал скорую расплату.
Поправив грелки и накинув одеяло обратно, чтобы прохладный сквозняк не беспокоил истощившее свои ресурсы тело, — ночью Конни бил сильный озноб, — Гримм тяжело поднялся на ноги. В полнейшей тишине, нарушаемой лишь глубоким усталым дыханием Конрада, он плотнее задёрнул шторы, сквозь которые струился приглушённый солнечный свет, и вышел из комнаты.

***

Дни следовали один за другим, похожие на затянувшийся сон. Если бы Конрад вел подсчёт суткам и часам, то понял бы, что с момента его освобождения из бетонной тюрьмы прошло почти две недели. Гримм оставался необычайно ласков с ним всё это время. Даже если и точила его сердце злоба, он умело скрывал любые её проявления. Все его действия и слова полнились заботой и нежностью, но любовь, которую он демонстрировал по отношению к своему пленнику, словно сменила оттенок. Адам больше не глядел на Конрада оголодавшим хищником; прикасаясь к его телу, не выказывал извращённой страсти. Спокойный и внимательный, он вёл себя как человек, прилежно исполняющий свой нравственный долг — выходить любимого друга.
Лишь проницательному взгляду, способному пробраться под маску этой заботы, обнажилась бы хладнокровная расчётливость мясника, взращивающего скотину на убой.
Адам мог бы гордиться собой: Конни очень быстро пошёл на поправку. Разумеется, во многом это была заслуга самого Конрада — казалось, нет на свете вещи, способной заставить его отказаться от желания жить во что бы то ни стало. Сон, полноценный отдых и отсутствие нервного напряжения преображали его буквально на глазах. Гримм продолжал колоть ему снотворное и успокоительное, и большую часть суток Конни спал крепко, беспробудно, как умеют спать только дети и солдаты. В часы бодрствования Адам, исполняя обещание, занимался с ним. Каждое утро было неотличимо от другого: сначала Гримм обрабатывал культи, подолгу массировал их, а после обучал Конни нехитрой гимнастике, помогающей ему сохранять физическую активность, насколько это позволяло его положение. Гримм поил и кормил Конрада, следил за тем, чтобы его тело оставалось в чистоте, менял постельное бельё, проделывая всё это с профессиональной ловкостью, странной для хирурга — в больницах врачи почти никогда не ухаживают за своими пациентами после операций, поверяя их в руки медсестёр, порхающих вокруг больных, как добрые ангелы. Но имей Гримм даже возможность, он не доверил бы никому другому свой пост. На ночь Адам оставлял Конрада одного; однако порой неясная тревога заставляла его пробуждаться в своей постели и возвращаться в комнату к пленнику, после чего он засыпал рядом с ним в кресле, ощущая себя наутро бодрым и отдохнувшим, словно само присутствие Конни исцеляло его измождённое тело.
Размеренное течение времени нарушилось лишь единожды. Усыпив Конрада, Адам снова перевёз его в операционную. Там он иссёк небольшими тонкими разрезами обрубки искорёженной плоти, всё ещё напоминавшие оплавленные в огне конечности пластиковой куклы: Конни по-прежнему был лишён кистей и ступней. Методом косметического остеосинтеза Адам овладел ещё в госпитале при институте военных разработок. Титановые спицы, имплантируемые прямо в искусственно сломанные кости, прибавят Конраду в общей сложности до шести дюймов роста — в бедрах и голенях; не меньше четырёх с половиной придётся на плечи и предплечья. В случае с обычным человеком это заняло бы месяцы и месяцы; Гримм рассчитывал управиться за срок чуть больше, чем был отведён Конни на выздоровление.
Но будь у него впереди вся жизнь, он не пожалел бы и многих лет — только бы увидеть воочию результаты своих трудов.

***

Тем днём всё было иначе, чем обычно. Гримм, неукоснительно соблюдавший распорядок ухода за своим подопечным, не явился утром. Часы показывали уже половину десятого, а он всё не шёл, — и весь дом замер в тревожном молчании, не нарушаемом скрипом половиц и звуком вкрадчивых осторожных шагов. Никто не беспокоил Конни мягкими, больше походившими на просьбы указаниями по меньшей мере до полудня.
В четверть первого дверь отворилась, и послышался негромкий шорох колёс. На пороге стоял Гримм, опираясь одной рукой на каталку.
— Поднимись, помоги мне. Надо пересадить тебя сюда, — приблизившись к кровати, Адам коротко кивнул на кресло. Голос был тих и беспристрастен. Убрав ладонь со спинки, он потянулся руками навстречу Конраду. Конни уже был в состоянии сесть сам — результат многих часов кропотливой работы и бесконечного терпения — но перебраться в кресло без посторонней помощи ему было не под силу.
Обыденная процедура, уже должная стать Конраду совершенно привычной. Но что-то было не так.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8696960.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

60

Конрад проснулся, но не спешил раскрывать глаза. Так можно было дольше оставаться вне реальности, выторговывая у неё почти счастливые минуты.
Тепло, спокойствие. Мягкая чистая постель. Если не шевелиться, можно обмануть себя и увериться, что всё хорошо. А потом придёт Адам, и необходимость совместной работы не даст возможности думать.
Нужно только дождаться его.
Немыслимо, дико - ждать своего мучителя.
Гримм хорошо с ним обращался, но было ясно, что это в любой момент может прерваться. Просто мешанина гнутых, изломанных игл и крючков, составляющая разум бывшего друга, сложилась в портрет заботливого врачевателя. Терпеливого, знающего, как поддержать, как сгладить болезненность чужого состояния. Того, кем Адам не являлся, но кем хорошо прикидывался в прошлом. Того, кто спасал чужие жизни и кто вытягивал Конрада после взрыва. На него хотелось положиться, ему хотелось верить.
Бывали плохие дни, когда страшная правда затмевала собой все надежды, и Конрад не чувствовал в себе сил даже двинуться, придавленный к постели отвращением к собственной беспомощности. Бывали хорошие, когда важным было не то, что осталось от некогда здорового тела, а то, как шаг за шагом восстановить его. Адам всегда был рядом и поддерживал так, как умел лишь он.
Боль зрела в костях и мышцах, стискивала жестокой хваткой. Адам не приходил.
Давно прошёл тот час, когда обычно он являлся, чтобы начать раскручивать очередной день превозмогания и тренировок. Тиканье часов ввинчивалось в уши.
Бездействие всегда тяготило Конрада, даже когда он не был вынужден бороться за свою будущую активность. Он попробовал было поделать часть упражнений лёжа, просто чтобы не застаиваться, вспомнить, что ещё способен на что-то. Но бросил это дело, встревоженный простреливающими до костей спазмами.
Адам не шёл.
Это могло значить многое, а могло - ничего.
Почувствовал бы он смерть Гримма? Больной, измождённый, тот казался стоящим на краю могилы ещё во время встречи в баре. Он кашлял кровью, он хрипел, он бледнел с каждым днём. Ему недолго осталось.
Должно ли было накатить на Конрада чувство необъяснимого облегчения и злой радости? Раскрутился бы в груди тугой узел из призрака дружеских чувств, ненависти, страха и зависимости, возведённой в абсолют? Или нет - и о смерти мучителя можно будет узнать лишь по тому, что он больше никогда не придёт? Как бы то ни было, в нынешнем состоянии вряд ли удастся выбраться и найти тех, кто поможет. Исход неизбежен: голод и жажда сделают то, с чем медлила безумная сдохшая тварь.
Конрад на пробу попытался выбраться из постели, но взгляд на кажущийся столь далёким пол заставил его передумать. И мысль о том, какое наказание может воспоследовать.
Ведь Адам не мог умереть.
Только он был способен помочь. И если он умер - это конец всего.
Сильно болели руки и ноги. Пронизывающие спазмы прокатывались по всей их длине. То ли предельный холод, то ли невыносимый жар. Может, последствия той дряни, которая прочно обосновалась в венах Конрада. Может...
Не хотелось думать о том, действительно ли обрубки отрастали, или же это было капризом расшатавшегося рассудка. Конрад смотреть на них не мог.
Бесполезные, бессильные, никчёмные. Не пожать руку, не взять ложку, не открыть дверь, не коснуться собственного лица, не сделать ничего. Не уйти, не сбежать.
Особенно от себя.
Мысли повторялись. Надежда, что Гримм испустил дух и больше никогда не причинит никому вред, сменялась страхом перед голодной смертью. Ненависть к мучителю превращалась в знание, что лишь он способен вернуть утраченные руки и ноги, и эта метаморфоза была столь же естественной, как осенняя смена цвета листьев. Тоска по прошлому таяла под разъедающими мыслями о настоящем и будущем. Самоуничижение драло глотку жажде жить, жить и бороться, а та, в свою очередь, билась с размаху о леденящий ужас существования инвалида.
Мучительный, тягостный цикл, из которого нет выхода. Конрад прошёл его не один раз к тому времени, когда дверь наконец открылась.
Адам выглядел как обычно, но что-то в его взгляде, в тоне и построении фраз заставило напрячься.
Конрад послушно сел, превозмогая боль. Заглянул Гримму в глаза, пытаясь понять, что тот задумал. Бесполезно, как и всегда. Темнота без единой искры, безумная, топящая в себе.
Отклонения от привычного распорядка могли значить только плохое. Очередную пытку, унижение, новую операцию. Смерть. Она неотступно следовала за Адамом, пряталась в его тени, плясала в его дыхании.
С её присутствием можно было только смириться.
Конрад оперся на протянутые руки, медленно, осторожно пересаживаясь в коляску. Каждый раз, когда Адам был вынужден помогать ему в простейших действиях, он колко осознавал, чего лишился. Каким тяжёлым и неповоротливым стало его тело.
Это временно. Это должно быть временно.
Не зря Гримм больше не связывал и не приковывал его, не зря больше не боялся укусов. Зачем связывать? Как и куда он пойдёт? Сможет ли отвернуться от призрачной перспективы вновь обрести конечности?
Конрад сам стал своим бессменным часовым, безумным часовым. День изо дня он выжимал из себя всё возможное, заставлял себя и даже сам жаждал больших нагрузок, зная, что иначе никак. Он оставался собой, он хотел жить, и это держало его крепче всех цепей.
- Что у нас на сегодня? - спросил он будто невзначай, хотя внутренне весь напрягся в ожидании ответа. Приподнялся, опираясь на подлокотники, попытался найти более комфортное положение. - Снова больно. На четвёрку из десяти, - о, он знал, что такое это мучительное, невыносимое "десять", а потому судил довольно осторожно. - Плечи и бёдра почему-то тоже.
Почему это происходит? Что это значит? Они действительно удлинняются? Как скоро снова можно будет встать на ноги? Почему сегодня всё иначе? Ты этого хотел? Вот этого, этого ты хотел? Что дальше? Меня искали?
Сотни непроизнесённых вопросов роились в голове. Конрад не хотел слышать ответов.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/917c95860f25ae005f77e7aa01d9d075.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1


Вы здесь » INTERSTELLAR » hidden ways » Кожа, в которой мы живём


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC