INTERSTELLAR

Объявление

Вниманию гостей: форум переведён в приватный режим. Приём новых игроков закрыт.
Подробности в ОБЪЯВЛЕНИИ.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » INTERSTELLAR » hidden ways » Кожа, в которой мы живём


Кожа, в которой мы живём

Сообщений 61 страница 72 из 72

61

— Больно, — эхом отозвался Адам, задумчиво оглядывая своего пленника снизу вверх длинным изучающим взглядом. В такие моменты он всегда относился к Конраду как к пациенту, профессиональное брало вверх над чувствами. Удовлетворённо что-то отметив про себя, Гримм, кажется, даже чуть повеселел. — Это хорошо, что тебе больно, Конни. Так и должно быть. — Сухая шершавая ладонь легонько похлопала Конрада по плечу. — Боль иногда бывает полезна, верно?
Не было ничего удивительного, что Конни делился со своим палачом тем, что чувствует, — ведь Гримм сам просил его об этом: говорить, когда ему больно, или плохо, или становится хуже. Раньше, стоило Конраду пожаловаться на боль, Адам делал ему инъекции, избавляющие от любых неприятных ощущений. Поразительное милосердие в сравнении с той ужасающей мукой, какую Гримм причинял другу прежде.
Ведь это так важно — дать Конни возможность восстановиться. Избавить его от ненужных переживаний.
Но в этот раз Адам не прикоснулся к шприцам и ампулам. Не сказал ничего ласкового и успокаивающего. Даже не попытался изобразить сочувствие. Присев возле коляски, он закрепил под грудью Конни ремень, удерживающий его в кресле. Ничем страшным эта манипуляция грозить Конраду не должна была. Адам делал так всегда, просто для пущей безопасности, когда ему приходилось извлекать подопечного из постели, чтобы помочь сделать очередное упражнение, сменить простыни или отвезти его помыться.

Проверив, надёжно ли застёгнут ремень, Гримм не спешил подниматься. Вместо этого он принялся скрупулёзно изучать исхудалыми, опутанными венами руками обрубки плоти, что опирались на подлокотники и свисали с сиденья. Бинты Гримм давно снял; от швов тоже не осталось следа. Наново наросшая кожа на месте недавних ран казалось нежной, как у младенца. Адам поднимал поочерёдно то одну, то другую культю, с печатью серьёзной сосредоточенности на лице, как скульптор, пробующий материал для будущего произведения. Временами его взгляд зажигался мечтательным восторгом. Про Конни он вовсе забыл, — будто бы куски мяса, которые Гримм лелеял в ладонях, существовали отдельно от того, чьему телу принадлежали. Исследующая хватка пальцев была аккуратной, но какой-то безжалостно нечуткой, словно он воспринимал сидевшего в кресле человека таким же обрубком неодушевлённой материи. Конни, впрочем, подобные осмотры были не внове.
Да, думал Адам, сейчас этот материал уродлив. Но каким совершенством он обратится позже! Конни себе такого и вообразить не мог. Кисти и ступни, правда, выйдут преимущественно искусственными: повторение экспериментов с аксолотлями, поразительными тварями, способными восстанавливать утерянные части организма — Гримм работал с ними ещё когда Лиззи была жива, введение сыворотки позволяли добиться многого; и всё же с их помощью нельзя было воспроизвести столь тонко устроенный аппарат, каким Адам надумал наделить своего подопытного.
Оставалось лишь радоваться, что Конрад действительно поправился и находится в хорошей физической форме. Конни, возможно, не замечал, но Адам видел благодаря показаниям сложной аппаратуры: его кости и мускулы, вопреки ограниченной подвижности, становились лишь крепче; а безнадёжное уныние, которому Конрад иногда поддавался, нисколько не умоляло его способностей бороться за себя.

— Сегодня мы не будем заниматься. Ты большой молодец, ты хорошо старался, и мы многого добились. Теперь можно сделать перерыв. А я, — выпрямившись, Адам развернул коляску к выходу, — просто хочу выполнить своё обещание.
Обещание, о котором Конни не мог забыть и которое Адам не мог не выполнить. Он позабавился двусмысленностью прозвучавших слов. День за днём отмечая улучшения в состоянии Конни, на удивление искренне радуясь каждому его — их совместному — успеху, Гримм ни на секунду не переставал думать о моменте расправы за совершённый Конрадом проступок. Ужасный проступок. Гримм обещал пленнику кровавую расплату за любое проявление свободолюбия, — и расправа всегда наступала. Не станет исключением и этот раз.
Это выглядело абсурдно, неоправдано безумно: рисковать здоровьем Конни и его жизнью снова, да ещё незадолго до новой операции, — любой здравомыслящий человек счёл бы такой поступок нелепым; меньше всего такого сумасбродства можно было ждать от Гримма, который, несмотря на всю свою умственную изломанность, оставался предельно рассудительным и осторожным.
Но Адама интересовала не только материальная оболочка Конни. Он жаждал обезобразить его душу. Только так он мог подчинить себе своё творение. И сейчас был подходящий момент. Сейчас, когда Конни понял, что у жестокости его палача есть и обратная сторона; когда распробовал возможность иного существования, не наполненного непрекращающейся агонией. И этот выворачивающий контраст — между отсутствием муки с одной стороны и болью и страхом перед ней с другой — добьёт его окончательно.
Возвышаясь сбоку тёмной тонкой тенью, Адам заглянул Конраду в лицо.
— А что ты будешь делать, когда встанешь на ноги, Конрад? Снова попытаешься сбежать от меня?
Он широко улыбнулся: как не была похожа эта улыбка на предыдущие, едва заставлявшие угрюмо сжатые губы выражать подобие человеческий эмоций, фальшивых, как заранее заготовленный набор масок. Гримм скалил ровные, аккуратные зубы, пугающе неестественно выделявшиеся своей белизной на землистом лице, безжизненном от постоянной усталости. В глазах притаился злой блеск.
Коляска покатилась вперёд, прочь из комнаты — по коридору к двери, ведущей в подвал. Адам шёл следом.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8696960.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

62

- Так и должно быть... - повторил Конрад.
В каком-то извращённом смысле эти слова были правдой. Он находился в плену безумного садиста - а потому мучился каждую секунду своего существования. Ведь это естественно. Это соответствует порядку вещей.
Сил бороться хотя бы мысленно уже не осталось.
Конрад закрыл глаза. Он не любил наблюдать, как Адам осматривает и трогает его культи. Было в этом действе что-то вывихнутое, насквозь больное, отдающее ритуалом поклонения древнему божку. И что-то грязное, марающее, слой за слоем поверх предыдущих.
Новая кожа отличалась особенной чувствительностью, можно было ощутить веяние воздуха от чужого дыхания. Словно слуху и зрению вновь мешала маска, и тактильное затмевало собой всё. Шёпот касаний сплетался в длинный рассказ об одержимости. Шершавый, хриплый. Честный, как ничто из того, что произносилось вслух.
Каждый раз у Конрада возникала мысль: он не удивится, если Адам расцелует его культи - снова - или если вопьётся в них зубами.
Для него самого эти обрубки были символом того, чего он лишился. Частью, остатком. Для Адама - явно чем-то большим.
- Обещание?
На секунду - короткую, растянуто-мучительную секунду Конрада ошпарила надежда, что речь идёт об обещании вернуть полноценные руки и ноги.
Но тон Гримма - или тень во взгляде, или шестое чувство пережившего самые страшные пытки - не дали этой надежде разгореться.
Конрад стремительно побелел, закусил губу.
Раньше, в самом начале своей новой жизни, он начал бы ругаться, угрожать и проклинать. Чуть после, уже испытав всю жестокость, которую способен проявить один человек к другому, он уже умолял. Теперь он только молчал, зная, что не помогут ни угрозы, ни просьбы. Адам хотел его замучить - и сделает это, глухой ко всему.
Он знал, что ласковое обращение - это ненадолго. Знал, что в любой момент может случиться резкая перемена, возвращающая его к нескончаемой боли, к ужасу от любого звука. Знал и ждал её - тем особенным необъяснимым ожиданием, терзающим дни и ночи напролет, выматывающим. Нельзя столько бояться, нельзя постоянно каждым выдохом пытаться отодвинуть неминуемое. В какой-то момент нет больше сил. И - когда уже, когда?
Знал, ждал - и всё равно его словно под дых ударили. Столько дней Адам ухаживал за ним, заботился, помогал - только чтобы в конечном итоге снова ввергнуть в ад.
- А я бы лучше позанимался, но решать, конечно, тебе, - после паузы сказал Парк-Лейн.
Его колотило.
Только когда Адам улыбнулся, он увидел, как насколько тот зол.
Всё же тот был человеком. Лишённым рассудка, творящим ужасное, но человеком. Чаще всего он поступал и держался так, что можно было забыть о его человеческой природе, а сейчас - проглянуло. Всё же, каким бы он ни казался высушенным и полумёртвым, по его венам всё же бежала кровь. Может, даже тёплая.
Он злился.
Он столько всего сделал, будучи абсолютно спокойным, даже отстранённым. А теперь он злился.
Колёса каталки наматывали на себя уходящие мгновения, и Конрад очень чётко понимал, что это последние минуты, когда ему не больно.
За отказ есть из собачьей миски он две недели провёл в маске, которая пристала к его лицу, и каждый день его покрывал пёс, каждый день его избивали, хлестали и мучили. За укус он испытал на себе весь ужас медленного поэтапного собирания суставов и мышц. За побег... за попытку убить, за побег, за разбитые замки, за резервуар...
Лихорадочно мечущиеся мысли не могли охватить того, что должно было воспоследовать за такое. Нечто непредставимое. И очень, очень длительное.
Сейчас главным было не сделать хуже.
С пугающим для самого себя хладнокровием Конрад понял, что никуда не денется и не избежит новых пыток. Не мог их избежать всё это время, как ни бился, только провоцировал новые, долженствовавшие наказать и усмирить.
Поэтому он даже не пытался вырваться. Страх и осознание своей обречённости держали его крепче ремней.
Коляска уже продвигалась по тому коридору, по которому целую вечность назад он метался в поисках выхода. Тяжёлая дверь была всё ближе. Сердце билось о рёбра, обезумевшее, дикое.
Конрад прерывисто вдохнул. Он больше не мог молчать. Знал, что бесполезно, но просьбы стали его новым криком, естественной реакцией.
- Послушай, Адам. Пожалуйста. Ты уже наказал меня, взгляни - что я теперь? Разве это не самое худшее?[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/917c95860f25ae005f77e7aa01d9d075.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

63

— Помолчи.
Впервые за всё время Гримм повысил голос в полную силу, и тот вспорол воздух, как сталь гнойный нарыв. Лязгнуло брошенное в темноту слово; лязгнула тяжёлая дверь.
Коснувшись рукой каталки, он ощутил, как трясётся от ужаса его жертва. Адама тоже трясло; но мелкая частая дрожь, объявшая его измученное тело, была рождена не страхом. Губы побелели, взгляд лихорадочно метался. Только когда дверь распахнулась настежь, ослепляя вспыхнувшим впереди кольцом света, глаза, потемневшие от злобы больше обыкновенного, остановились, изучая очертания знакомых предметов с голодным вниманием, будто видели их впервые.
Столб, цепь, покрытые слоем пыли стены и запятнанный засохшей кровью пол. Целый мир, уместившийся в подвале старого дома, насквозь пропитанного болью и отчаяньем, — казалось, Гримм научился распознавать их запах в воздухе, как хищник чует запах раненой добычи. Следы секретов, источаемых железами человеческого тела, пота, семенной жидкости навек впитались в бетон.
Но кое-что всё же изменилось. Палка, плеть и хлыст были аккуратно развешаны на стене возле входа, словно экспонаты выставки извращённой жестокости, страшным напоминанием о том, что уже произошло и что может произойти вновь. Посреди помещения стоял длинный стол на колесиках — один из множества столов, что Конрад видел в операционной.
Но не это намертво приковало взгляд Адама.
Крючья. Тонкие, вытянутые, изогнутые. Подобные скорпионьим жалам или птичьим клювам, они мерцали в воздухе над столом на убегающих к потолку цепях. Переливались раскалёнными струями металла в свете ламп, вселявшем в них зловещую иллюзию присутствия жизни.

Оставив каталку в стороне, Гримм подошёл ближе.
На краю стола примостился железный поддон. Несколько игл разной длины и толщины покоились в прозрачном стерильном растворе. Рядом — бинты, нити, полный шприц. Смяв кусок ткани в ладони и макнув её в раствор, Адам коснулся одной из цепей. Сдавленное дыхание со свистом рвалось из груди.
— Двенадцать лет.
Он неторопливо перебирал руками крюки. Раз за разом осторожно брал пальцами каждый, пропускал поверх ладоней их гнутые, гладкие спины, и обтирал мокрым бинтом. Цепи тихо звенели в такт его движениям, сталкиваясь друг с другом. Слова вплетались в их гремящее пение, такие же тяжёлые и ледяные. Постепенно Адаму начало мерещиться, что это гремят его внутренности, а эхо, отдаваясь от стен, причудливым образом имитирует звучание голоса.
Он продолжил говорить, и уже не мог остановиться. Речь сочилась из него, как кровь из открытой раны — мерными толчками. Потребность выговориться терзала Гримма долгие годы, и теперь разъедала изнутри приставшую маску спокойной отстранённости. Точно плоть слезала с костей.
—  Если бы не я, ты бы сейчас лежал в могиле, Конрад. Я подарил тебе двенадцать лет жизни. Уверен, для тебя это были славные двенадцать лет... И на что ты потратил их? — Тихая усмешка, отравленная ядом желчи. — Дай угадаю: на выпивку, женщин и пустые развлечения. Тебя ведь никогда не интересовало ничего, кроме собственного удовольствия. В этом весь ты.
Адам вдруг что есть силы ударил ладонью по лесу цепей. Воздух взорвался стальным переливом. Цепи извивались в дикой пляске, затухающе дёргаясь и изгибаясь, словно щупальца гигантской физалии. Гримм следил за их хаотичным танцем, поглощённый вспышкой внезапного бешенства.
— А теперь ты меня умоляешь. Теперь ты дорожишь каждым мгновением своей никчёмной жизни, теперь она кажется тебе такой ценной. Теперь ты мечтаешь вернуть то, что потерял, и хочешь, чтобы я помог тебе. Но где был ты, когда я нуждался в тебе? Мой лучший... мой единственный друг забыл меня. Думаешь, я поверил, будто ты раскаиваешься в своём эгоизме? Думаешь, хуже, чем сейчас, быть уже не может?..
Голос сорвался на крик. Резко, как стремительно обрушившаяся лавина. Адам схватился руками за голову, втягивая её в плечи, словно пытался закрыться от чьего-то удара. Согнулся, сжался всей худой тёмной фигурой. Его колотило всё сильнее. Некоторое время он молчал, близкий к тому, чтобы обессиленно рухнуть на колени — настолько велико было охватившее его гневное отчаянье.

Каждую ночь в течение этих двух недель, лежа в постели и содрогаясь от болезненного озноба, бросавшего его то в жар, то в ледяной пот, Адам с трудом заставлял себя забыться тревожным сном; а уснув, видел себя летящим в пропасть или наглухо запертым в гробу, погребённым под землёй. Каждый раз по пробуждении ему казалось, что он один в доме; что на самом деле Конраду всё же удалось сбежать. Гримм давно не боялся самой смерти и того, что лежит за её чертой, — но страх умереть в одиночестве, утратив вместе с присутствием Конни последний уцелевший осколок своей личности, не оставлял его ни на мгновение. Днём он таился повсюду в тёмных углах, а после захода солнца приходил в кошмарах, питая одержимость Гримма своим пленником. Всё лучшее, что было в его прошлом, так или иначе было связанно с Конни. Образ Конрада не затмевал собой всё, но был всему знаменателем, точкой начала и завершения всех путей. Только потеряв себя — по частям: сначала на войне, потом во время работы в институте, а после уже тут, — Адам по-настоящему осознал это. Найти Конни для него не составило бы большого труда. Но Гримм не решался обнаружить себя перед ним первым. Знал: встреть он своего друга, и тот будет обречён. Воспоминания ли о тех временах, когда его чувство к Конраду, столь глубокое и чистое, ещё не было запятнано алчным желанием собственничества, удерживали его от этого шага, но Адам так и не отважился вплотную подобраться к своей жертве. И, быть может, не сделал бы этого никогда, если бы не воля случая; и если бы болезнь и неотвратимость смерти в конце концов не отняли у него всё.
Всё, кроме Конни. И теперь Адам снова чуть не лишился его.
Ужас, заполняющий собой вены вместо крови, животный бесконтрольный ужас от осознания тяжести едва не свершившейся потери так потряс всё его существо, потряс до самых глубин души, что выстудил последние искры милосердия. В какой-то момент Гримм понял, что готов снова взять в руки палку и забить своего пленника насмерть — пусть лучше издохнет сейчас с переломанным хребтом, чем позже предпримет ещё одну попытку вырваться отсюда.
Адам закрыл глаза, кусая губы. Совсем недавно он дал волю своим эмоциям, — и чем это обернулось? Нет, он не повторит ошибки. Он вынудит Конрада окончательно смириться с его положением. Вырежет из него остатки воли, как вырезают из тела гниющую опухоль. Убьёт всякую способность к сопротивлению; саму мысль о его возможности.

Совладав с собой, Гримм опустил руки и произнёс надтреснутым от ярости голосом:
— Я ведь предупреждал тебя, Конни. Я не хотел причинять тебе лишние муки. Но я вынужден буду делать это, пока ты не поймёшь.
Он выпрямился, расправил плечи. С огромным усилием, будто неведомая сила всё ещё тянула его к земле, давила на позвоночник. Медленно обернулся.
— Больше ты меня никогда не оставишь. Ты мой.
Мой, мой, мой, — ему слышалось, что крючья за его спиной переговариваются меж собой, и этот безумный шёпот тянется сквозь разум тягучей обжигающей болью.
Взяв одну из игл со дна поддона, Адам вправил в неё толстую хирургическую нить.
С недвижным от злости взглядом он вернулся к каталке, и его лицо оказалось над лицом Конрада, бледным от страха. Пальцы сомкнулись возле углов рта мёртвой хваткой, запрокидывая голову. Казалось, злость придавала его источенным болезнью мускулам прежнюю силу. Гнутая игла впилась в нижнюю губу, протыкая её насквозь; крупными бусинами проступила кровь.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8696960.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

64

- Адам... - Конрад осёкся, прерванный криком.
Коляска влекла его вперёд, через порог помещения, в котором он не знал ничего, кроме страдания, многослойного, переливающегося всеми цветами. Застоявшийся, соскучившийся без проливаемой крови воздух овеял кожу, покрытую холодным потом.
Обстановка удостоилась лишь быстрого взгляда, хоть в ней и произошли изменения. Основная опасность заключалась не в бездушных инструментах, а в том, чьей воле они были покорны.
С цепкостью загнанного зверя Конрад следил за Адамом. Ловил интонации, мельчайшие гримасы, считывал позы. Тот ум, которым он раньше так восхищался, теперь был изъязвлён, искалечен, и от демонов, осаждающих этот ум, зависело слишком многое.
Звон цепей царапал сознание, тревожил. Они соглашались с Гриммом во всём, они пели, как струны хорошо настроенного инструмента. Конрад облизал пересохшие губы.
В прошлой жизни он обязательно попытался бы подставить плечо и утешить друга. Но тогда даже в горячечном кошмаре нельзя было помыслить о том, что Адама терзают такие переживания. Что глубоко под холодной отстранённостью он не душевный парень, как всегда казалось, а перекрученный нерв, пропитанный ядом и болью. А после... после стало уже поздно.
И что могло успокоить Адама сейчас, даже если бы Конрад ещё был прежним собой и считал его своим другом? Только пуля в висок, как и полагается бешеному животному. Лучшая альтернатива протянутой руке. Успокоение, спасение от чёрных безысходных эмоций.
Если бы прежний Адам увидел, во что превратился, он бы первым поддержал этот исход.
Хотелось верить. Хотелось верить, что Гримм не всегда был таким, не прятал тварь в себе все эти годы.
Конрад знал, что поступил малодушно, бросив друга после войны. Он оставил Адама в прошлом так же легко, как сходился с людьми, и пусть тот не был очередным приятелем на пару кружек, Конрад, вспоминая о нём лишь как о части прошлого, наравне с войной и страданиями, жил полнокровно, починенное тело позволяло это.
Он был эгоистичен, как может быть эгоистичен лишь привыкший, что и мир, и окружающие добры к нему. Он был виноват. Но не настолько, чтобы испытать и десятую долю того, чтоб с ним сделал Гримм.
Но прошлое в прошлом. Нужно было приспособиться к новым условиям. Не сойти с ума. Уцелеть, насколько это возможно. Жить, жить. А для этого нужно было отказаться от себя первым.
- Я понял. Правда понял, - одними губами сказал Конрад.
Больше, чем боли и смерти, он боялся одного: Гримм мог счесть, что калеку-пленника легче удержать при себе.
А потому он принял решение, которое далось ему тяжелей и проще, чем какое-либо другое в жизни. Тяжелей, потому что он не умел сдаваться. И проще, потому что у него не оставалось другого выхода.
Он понял это по дороге в свою тюрьму, уже чувствуя давление каменного мешка, уже попрощавшись со свежим воздухом. Но всё же, если б не передышка, не пара недель в комнате с открытыми окнами, если бы не возможность вновь ощутить себя на шаг ближе к тому, что потерял, он не сумел бы смириться.
Гримм приближался, измученный внешне и внутренне, под стать своей жертве. Муки были неотвратимы, неизбежны.
Конрад даже не попытался отстраниться.
Странно.
Пока Адам выхаживал его, заботливые прикосновения, несущие лишь облегчение, то и дело пробуждали панику и ужас. Скрывать свои реакции вынуждало только нежелание прервать спокойное, мирное время, и всё же Конраду зудяще хотелось сбросить с себя тёплые руки, будто копошащихся насекомых. Ведь нельзя забыть обо всём, что было ранее. А теперь, когда Гримм готовил его к новому акту насилия, Конрад странно успокоился.
- Я всё понял. Тебе больше не придётся... ты можешь мне поверить. Ты поверишь, если я?..
Губу прошило острым, мокрым жаром. Парк-Лэйн глядел на Адама без отрыва, не моргая, пристально. Больше не было смысла глядеть на что-либо иное.
Злые быстрые уколы иглы, проскальзывающая сквозь плоть нить. Конрад стискивал зубы до желваков на щеках, напрягал каждый мускул, чтобы не двигаться. Не попытаться ударить Адама, нависшего над ним скелетом себя прежнего. Не отбросить его руки. Не дёрнуться в стремлении закрыться от боли. Неестественно, невозможно, как приказать крови не течь, а ранам - не зарастать. Мышцы распирало потребностью дать отпор, защититься, ответить на боль болью. Но ведь это можно было терпеть. И в надорванном сердце колотилось знание, что иначе будет намного хуже. Пока Адам не собирался его убивать. Пока он не взял назад обещание вернуть способность ходить.
Кровь заполняла рот, стекала в горло. Казалось, меж ключицами уже собралась твёрдая затычка из её привкуса. Каждый вдох, который теперь приходилось делать через нос, нёс в себе тяжёлый металлический запах.
И безумная чернота зрачков Адама тоже казалась сплошным озером крови.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

65

Он ожидал иного. Криков, мольбы, очередных бессмысленных угроз. Попыток вырваться. Толстый кожаный ремень надёжно удерживал в коляске тело, ныне казавшееся бледным подобием того, чем оно являлось прежде. Бессильные обрубки конечностей виделись обломками алебастра в ярком свете. Их вид вызывал лишь тоскливую горечь, панихиду по утраченному. Но разве Конни когда-нибудь могла остановить собственная беспомощность?
Уже вонзившись в него мёртвой хваткой, как хищная птица в добычу, Гримм с запозданием осознал, что его сил может не хватить, чтобы заставить пленника не дёргаться. Но Адаму было уже всё равно. Он злился, он мучился чёрным гневом, и не будь даже Конни пристёгнут и искалечен, готов был рвать его голыми руками, терзая до самой смерти.
Но Конни словно не думал оказывать сопротивление. Не отшатнулся прочь от руки с иглой, приближающейся к лицу; не застонал, не издал ни звука, когда та вонзилась в плоть, пуская кровь крупными каплями. И хотя Адама никогда не тревожили крики жертв — душа его давно оглохла, привычная к воплям страданий, — это молчание почти оглушило его: настолько оно казалось невозможным после всего.
Мокрая от крови игла скользила в пальцах, повинуясь их умелым движениям. Нить ложилась стежок за стежком. Адам проделывал эту работу старательно, но без усилия, выученными до автоматизма жестами. Постепенно он начал находить умиротворяющее успокоение в этом ритуале. Злость в глазах погасла, залегая тенью вокруг глаз и в углах увядшего рта.

Закрепив концы нити, Гримм поднёс своим губы ко рту Конрада.
Это был даже не поцелуй. Призрачный отблеск не нашедшего выражения желания, смутного и неясного. Адам тихо дышал в чужие губы, ощущая приставший к ним запах железа. Ему хотелось гладить и целовать стежки грубой нити на этих губах, уже подёрнутых коркой засыхающей крови. Ласкать даже не плоть, а материальный символ того, что так тронуло окаменевшее от свирепой ярости сердце Гримма — покорной обречённости, с которой Конрад принимал новую муку. Он понял, он всё понял, — билось у Адама в голове круг за кругом горячей надеждой, — он больше никогда не будет противиться воле человека, утверждавшего свою власть над ним безграничной жестокостью...
Адам замер, чувствуя, как сердце захлёстывает нестерпимым жаром.
Своим бегством Конрад пробудил в нём неумирающую ненависть к миру извне, к миру, который всегда был ему враждебен и чужд. Чужд, — и всё же желан: потому что Конни принадлежал ему. Конни сам был воплощением этого мира. И теперь Адам злился даже не на него, но на целый свет, всегда пытающийся отнять у него самое дорогое. На себя, за то, что проявил неосторожность и позволил узнику сбежать. За то, что был с ним недостаточно строг. Не стоило демонстрировать ему свою любовь и пытаться подкупить ласковыми уговорами, надеясь на чужое благоразумие. Конрад способен понимать лишь язык страданий и лишений, и никаким другим языком договориться с ним было нельзя.
Ведь нельзя же?..
В смятенных чувствах Адам отстранился и сделал шаг по направлению к столу. Взгляд метнулся к шприцу. Парализующий препарат превратит Конни в обездвиженную куклу. Но надо ли? Быть может, разумней отступиться, внять его просьбам?
Перед внутренним взором заполненная формалином ёмкость беззвучно разбилась и осыпалась во мрак ливнем сияющих осколков. Гримму померещилось, что вместе с этим лопнуло его сердце.
Нет. Скоро Конни обретёт то, о чём и не мыслил; и станет для Адама ещё опаснее, чем раньше. Нельзя давать ему поблажек. Пусть получит то, что заслужил. Боль — кара за проступок и разумная плата за награду, которая последует после. Изувеченная логика Адама не отделяла одно от другого.
Вздрогнув, он повернул голову в сторону каталки.
— Я поверю, Конни. Но я не могу не выполнить то, что обещал. Ведь это значит, что я могу не выполнять и другое своё обещание.
Гримм попытался улыбнуться, но губы исказились в судорожной гримасе. Лицо будто отказывалось подчиняться ему: оно переменилось — черты отражали тени мучительной внутренней борьбы. Напрасно он старался придать тону прежнюю врачебную мягкость. Голос ломался, не слушался, гремя и скрежеща точно расстроенный инструмент.

На смену его звучанию пришло тихое шуршание колёс и шелест расстёгиваемого ремня. Не без труда Адам взгромоздил Конни на стол, уложив его на живот. Шприц он всё же взял. Но отложил тут же, ведомый голодным желанием проверить, насколько далеко зашло отречение Конрада от себя, примет ли он и эту пытку с той же жертвенной безропотностью, с какой встретил предыдущую.
Мокрые иглы жаждуще мерцали на дне поддона. Их было двенадцать. Ровно столько, сколько крюков над головой. Одни толще и длиннее, другие короче и тоньше, — Адам рассчитал место каждого прокола, учитывая плотность кожного покрова, толщину жировой прослойки.
Коснувшись спины Конни, Адам не удержался от искушения провести по ней ладонью, ощупать, смять пальцами. Кожа. Мягкая, эластичная, послушная и податливая. Не рвётся, растягивается, принимает ту форму, какую ты ей придашь. Прекрасный материал — Гримм всегда предпочитал его всем другим.
— Лежи спокойно, — предупредил он, не сомневаясь отчего-то, что предостережения излишни и его не посмеют ослушаться.
Ладонь замерла поверх правой лопатки. Собрав кожу в складку, Адам взял одну из игл, стряхнул раствор и с мягким нажимом  сделал сквозной прокол. Металл окрасился алым. Отложив иглу, он быстрым движением, безупречно аккуратно вдел следом крюк. Взялся за следующую.

— Твоя жена умница, — вдруг произнёс он. Фраза взорвалась хриплым кашлем. — Сумела поднять на уши весь город. Журналисты раздули из твоей пропажи настоящую сенсацию с её помощью. Первую неделю ни дня не проходило без очередной паршивой статейки с упоминанием твоего имени. Ещё бы — прославленный писатель вдруг пропадает невесть куда. Уверен, издатели перегрызутся меж собой, чтобы выпустить твою книгу дополнительным тиражом, и хорошо наварятся. Полиция с ног сбилась, пытаясь тебя отыскать. И ко мне они, конечно, заявились в первую очередь. Но чёрта с два им удалось что-то вынюхать.
Адам хорошо помнил то утро. Помнил, как стоял, ежась от сквозняка, на пороге, рассматривая стёртые рассветным сумраком лица гостей. Как хмуро выслушал сухую дежурную речь одного из офицеров. Как всё потемнело перед глазами, и после он осел на пол в собственной прихожей, прямо под ноги переполошившимся копам. От волнения — от предательски закравшейся мысли, что его могут раскрыть, могут отнять у него изловленную добычу — с Адамом сделался приступ, который он ловко выдал за беспокойство о Конни. После, придя в себя, он принялся слёзно умолять офицеров во что бы то ни стало разыскать его товарища, и те, кажется, были тронуты таким выражением дружбы.

— Знаешь, как всё было на самом деле? — Металл вновь лязгнул о поддон — Гримм сменил иглу. — Тем вечером, усыпив тебя, я вызвал такси. Сказал диспетчеру, что мой друг малость перебрал и его нужно отвезти домой. Когда машина приехала, я спустился вниз и встретил водителя. Заверил его, что ты уже немного очухался и сейчас выйдешь. Дождался, пока он свяжется с диспетчером, подтвердит вызов, и уж потом взялся за дело. Бедняга здорово перетрусил, увидав в моей руке пистолет. Я велел ему не рыпаться, открыть окно со стороны пассажирского сидения, — это важно, — перевести машину в режим автопилота и ввести нужный маршрут. Удобная штука этот автопилот, надо сказать. Потом я дал ему пилюлю. Яд, попадая в кровь, сначала парализует человека, но умирает он не сразу. Вскрытие зафиксирует признаки сердечного приступа — ни одна экспертиза не почует подвоха. То, что было дальше, теперь известно всем. Машина доехала до реки и вылетела с моста, — как если бы водитель вдруг не справился с управлением. Мы проезжали там по дороге сюда, помнишь? Камера на этом участке пути вышла из строя из-за грозы двумя днями ранее, поэтому никто ничего не заподозрил. Да, мне чертовски везло тогда... Сначала ты, потом это... Когда полиции удалось свести всё воедино, машину подняли со дна реки, но обнаружили лишь одного покойника — шофёра. Конечно, никто не сомневался, что тренированный морпех сумеет выбраться из тонущего автомобиля. Но до берега ты доплыть не смог. Слишком сильное течение. Слишком холодная вода. И потом, — ты ведь был мертвецки пьян; я это подтвердил... — мокрый кашель пополам с усмешкой снова сотряс воздух. Гримм гордился своей выдумкой, пусть она и была неидеальна: ведь у него не было времени подготовиться. Славный всё же вышел спектакль.

К тому времени, как рассказ подошёл к концу, жидкость в поддоне из прозрачной сделалась мутно-розовой. Спину, плечи и бёдра Конни, исколотые и нанизанные на крючья, покрывали кровавые пятна. Кровь медленно стекала вниз и марала стол, огибая силуэт лежавшего на нём тела. Каждый раз, стоило Конраду чуть шевельнуться, цепи начинали извиваться, будто потревоженные змеи — чудилось, они вот-вот опутают свою жертву и утащат её к потолку.
— Труп искали ещё пару недель. Три дня назад поиски официально прекратили.
Гримм выпрямился. Ладонь его покоилась поверх затылка Конрада, пальцы впивались в волосы, пачкая их липкой влагой.
— Тебя больше никто не ищет, Конрад. Для всех ты уже мёртв.
Сказав это с тихим, похоронным торжеством, Адам что есть сил потянул голову Конни вверх. Несколько секунд он разглядывал запрокинутое лицо, шов сомкнутого рта, подтёки тёмной вуали, залившей подбородок, гуляющий кадык на шее. Словно любовался, как художник, смешивающий оттенки палитры, пытаясь распознать, какое действие произвели его слова, умножающие физическую муку — душевной. Вторую ладонь он просунул Конни под грудь; острым коленом упёрся в стальной край столешницы. Стол, заскрипев колёсами, отъехал в сторону. Гримм убрал руки, отпуская Конрада.
Вздёрнутое в воздухе тело повисло на цепях, — и Адам на миг почувствовал, как дыхание замерло у него в груди: словно это он сам окунулся в безбрежное ощущение наполненного агонией полёта.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8696960.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

66

Казалось, терпеть дальше невозможно, но Конрад с усилием прогонял себя через каждую последующую секунду. Дышал. Не двигался, как бы ни полыхала потребность что-то сделать.
Тяжелей всего пришлось, когда Гримм начал сшивать ту сторону рта, которую ранее сорвал ударом стальной плети из крюков. Новая кожа была более чувствительной, и каждый стежок отдавался будто во всей челюсти и ввинчивался в зубы. Но у всего есть конец.
Лишь эта мысль позволяла Конраду переносить происходящее. Адам изольёт на него скопившуюся злость, реализует больные желания - и, если удастся выжить, существование снова станет почти сносным. А впереди маячила цель, перед которой меркла любая боль. Ради неё стоило стерпеть.
Прохладное дыхание Гримма тревожило пульсирующие сшитые губы. Рот казался сплошной раной, кровь стояла в горле. Взгляд Адама, расширенные зрачки. Конрад смотрел в них ровно и прямо, будто не сломал себя только что, будто не поставил всё, что есть, что осталось, на одну карту.
Он видел, читал в лице Гримма - или додумывал? - сомнения. Тот явно не знал, что делать. Отсутствие внутреннего равновесия прорывалось в дёрганых движениях, в мечущемся взгляде, в выражении лица, более не похожем на посмертную маску. Раньше Адам никогда не колебался, прежде чем причинить боль.
Конрад отчаянно замотал головой, услышав слова Гримма. Обещания... Удерживающей его соломинкой было обещание того, кто обманом заманил его к себе, кто пытал и мучил его, кто отрезал ему руки и ноги. И ради призрачной надежды вернуть их он был готов умолять о наказании, зная, что переживёт, вынесет, он же сильный.
Нелепо, бессмысленно. Но прежние логические и смысловые рычаги перестали действовать. Была совершенно новая реальность с единственным обитателем, и действующие в ней законы произносились голосом Адама.
Он был безумен, и Конрад, наверное, тоже, раз хотел длить своё существование во что бы то ни стало, даже если это значило необходимость оставаться во власти психа.
С неприятной для самого себя готовностью Парк-Лэйн помог поднять себя на стол. Он пытался воспринимать это подготовкой к очередному упражнению, в которой так важна была совместная работа. Мысль, что он облегчает задачу своему палачу, пахла гнилью. И эта гниль шла от самого сердца.
Конрад старался не двигаться, только тяжёлое дыхание сотрясало верхнюю часть тела, да неподавленная дрожь прошивала мышцы в ответ на манипуляции Гримма. Каждый прокол отзывался по-новому; где-то они были болезненны, где-то - лишь неприятны. Струйки крови стекали по коже, сначала неощущаемые, потому что были той же температуры, что и тело, но, набирая скорость, они обнаруживали себя. Они смешивались с выступившим потом, щекотали бока в неуклонном стремлении вниз. Мерзкие, липкие.
Конрад изо всех сил удерживал себя на месте, но всё же вздрогнул, услышав о Джессалин.
Тихо. Адам проверяет его. Ждёт реакции. Конрад уткнулся лбом в холодную хромированную столешницу и устремился в слух.
Рассказ Гримма переплетался с уколами и тревожащими вспышками от продеваемых в кожу крючьев.
Всё это время он мучил неизвестностью, позволял строить предположения и обманываться, путаться в догадках. Теперь он раскрывал правду, и это оказалось новой пыткой, облечённой в сухой хриплый голос.
Конрад закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на том, как дышит, как воздух проходит сквозь нос и заполняет лёгкие, чтобы через несколько секунд вырваться обратно.
Если б он хотя бы засомневался тогда, если бы позвонил домой, если бы не пошёл... но разве можно было ожидать от своего друга такого?
Пренебрежение Адама человеческими жизнями поражало. Тогда, в прошлой жизни, Конрад поддерживал его при выборе профессии, говорил, что быть врачом - это его истинное призвание... И вот к чему всё это привело.
Сожаления о прошлом, дыхание. Затаённый ужас от того, насколько Адам всё рассчитал, всё продумал, как чётко функционирует его рассудок, несмотря на болезнь. Дыхание. Тревога за Джесс, которая осталась одна. Дыхание, дыхание.
Его не ищут. Его не спасут, а сам он не сможет сбежать.
Он и правда мёртв.
Будучи вздёрнут за волосы, Конрад не стал открывать глаз. Взгляд Адама ощущался всей кожей, и добровольная слепота будто делала ещё уязвимей, не позволяла подготовиться к удару, но... Конрад не знал, какое чувство преобладает в обуревающей его мешанине эмоций, не мог ручаться. И боялся выдать взглядом злость, хотя бы отблеск её. Она могла ничего не изменить, ведь в своём положении пленника и жертвы, загнанный, не ждущий ничего, кроме боли, осознающий полную безвыходность, он имел право на злость. А могла разрушить тот шаткий мостик доверия, понимания, который он скорее придумал, чтобы не оказалось, что он зря сдался и раздавил сам себя жаждой жизни.
Он был мёртв. Но дышал.
Он был мёртв, но чувствовал, ощущал холодную гладкость стола, мокрые от крови руки Гримма, укусы крюков.
Он был мёртв и страдал, крутя осознание этого в голове, тяжёлое и бесформенное, невозможное в своей дикости. Но знал, что лучше так, чем не испытывать ничего.
Стол поехал в сторону, Конрад коротко, сдавленно замычал, дёрнулся всем телом в попытке сгруппироваться перед падением. Хоть он и ожидал подобного, рефлексы были сильней разума, именно благодаря им счастливец-Конни выжил на войне. Сейчас эти рефлексы лишь заставили его забиться в хватке крюков. Натянутая до предела кожа, мучительная неустойчивость, боль - всё это подстёгивало, сбивало дыхание, которое и так с трудом умещалось в груди.
Каждый намёк на движение заставлял его раскачиваться в воздухе, отчего крючья тревожили раны с удвоенным пристрастием. Снова полилась кровь, повторяя прежние маршруты по рельефу мышц, костей и шрамов или прокладывая новые. Сквозь крепкий шов на рту рвался стон, бессмысленный, ведь нельзя было рассчитывать на снисхождение или помощь, очередным проявлением нерассуждающего, вцепляющегося в жизнь тела, наравне с биением пульса или выделением тепла.
Дикими глазами вперившись в пол под собой, Конрад обнаружил, что не падает. Казалось невозможным, чтоб его вес удержал десяток тонких, с крупную иглу, крюков, что кожа не порвалась под тяжестью и паническими рывками, но это было реальностью.
Постепенно, побеждая себя, Конрад успокоился. Затих, не вынуждая больше цепи ходить ходуном и зловеще лязгать. Раны от крюков горели, их щипало потом, мышцы ныли от неестественного положения, но... это можно было терпеть.
Нужно было вытерпеть. Ведь только так Адам простит его.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/06/717af70c68cced97a0d3fe7047088d67.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

67

В груди Гримма словно замер гигантский маятник. Вцепившись жадным взором в подвешенное на цепях тело, он так и застыл на месте, подняв кистями вверх окровавленные руки. Можно было лишь услышать, как с натугой выскальзывает дыхание через приоткрытый рот. Этот звук потерялся в судорожном звоне металла, оттенённом болезненным стоном.
Странно: чем меньше Конрад сопротивлялся своему положению, тем больше успокаивался его мучитель.
Постепенно всё стихло — лязг железа, признак бессильной, тяжёлой борьбы, сменился почти полным отсутствием звуков. Адам опустил руки, чувствуя, как всё его прежнее смятение рассеивается, уступая бездушному торжеству. Последняя искра сомнения угасла в глазах, холодных как лёд.
Всё это время Гримм добивался от своего пленника одного: понимания, что его сопротивление обречено на провал. Нет никакого смысла бороться со своей судьбой — как нет смысла рваться из стальной хватки крюков, биться в их силках точно огромное бескрылое насекомое, только увеличивая причиняемые страдания. Лишь смирение способно принести облегчение, подарить подобие покоя.
Равновесие. Отказ от себя. Покорность неизбежному. Конрад наконец-то уяснил урок.
Стылый воздух холодил кожу. Заползал в лёгкие, раздувая пламя болезни. Пробуждал мучительный кашель.
Туземцы диких континентов родом из былых времён практиковали подвешивание как метод введения в особый транс, испытание души и тела, приближающее к высшим силам. Изнеженные сибариты века нынешнего щекотали себе нервы дозами обжигающего адреналина, превратив сакральный ритуал в мелочную забаву, — но Адам знал, он не предал сути. Натянутая шкура Конни, казалось, вот-вот лопнет с треском. Терпимая боль на грани неудобства — для того, кто сумел выжить после кошмарных пыток. Недостаточная интенсивность болезненных ощущений должна была компенсироваться их длительностью. Подпитываемый введённой сывороткой, организм Конни будет пытаться латать полученные повреждения, но едва закрывшиеся раны станут отворяться вновь и вновь, принося новые муки. Мышцы из-за долгой неподвижности скуёт тягучим, напряжённым онемением, нарастающим час от часу и становящимся, в конце концов, нестерпимым. Жажда и голод превратят рассудок в выжженную пустыню, иссушат изнутри тело, отравят кровь продуктами распада пожирающей саму себя плоти.
Но не это станет самым худшим.
Заложив руки за спину, Адам окинул свою жертву взглядом голодного хищника, предвкушающего скорый пир, и убрался в темноту — медленным шагом, оглашая стены подвала кашлем, сотрясавшим худую грудь.

***

Там, в галерее формалиновых тварей, Конни видел лишь уже завершённое, состоявшееся — как зритель в театре видит подмостки сцены, не зная, что таится за кулисой, не имея возможности заглянуть за маски. Рассказы Гримма не отражали и десятой доли того, что довелось пережить его жертвам прежде, чем они стали тем, что представляли теперь. 
Плоды его чудовищных преступлений не могли поведать сами о себе. И Гримм — с присущей ему хирургической скрупулёзностью, вниманием к деталям,  — записал историю их преображения. Камеры, которыми он оборудовал дом — каждое помещение — день и ночь равнодушно свидетельствовали акты насилия, оскверняющие суть человеческой природы. Ракурсы, позы, фрагменты складывались в мозаику бесконечного страдания, не повторяясь ни единым кадром.

Чёрно-белая картина подёргивается помехами, идёт зернистой рябью. Серого в ней гораздо больше — и оттого зрелище ужасней вдвойне: взгляду нет шанса отвлечься на пестроту оттенков, убежать от содержания. Кровь льётся как чернила, обнажённые тела кажутся вылепленными из белого гипса. Кадры то тянутся минутами, то сжимаются до секунд, сменяя друг друга. На первый взгляд запись производит впечатление бессвязной мешаниной сцен: в них не чувствуется вкуса, руки художника, только механическая бесстрастность камеры, фиксирующей происходящее. Но лишь поначалу. Словно бусы на нити — один к другому, они неторопливо складываются в узор повествования, оформляясь в отдельные истории. У каждой есть начало и конец, у каждой — свои персонажи. И становится ясно: некто придирчиво потрудился над записью, отсёк всё лишнее, с любовью подобрал каждый кадр, чтобы полнее передать мучения жертв. Альманах вопиющей боли и людоедского садизма. Его герои немы, они кричат, но кричат безмолвно, и этот крик оглушает: гримасы страданий, глаза, молящие, проклинающие, осенённые всепоглощающей агонией или христианским смирением, лица, мертвенно-отстранённые, пластично-живые, пронзительно красивые, изуродованные до неузнаваемости... Жертвы ползают, корчатся, извиваются; они так непохожи, но испытываемые муки стирают различия в поле, возрасте, расе, возвращая к тому, что объединяет их, несмотря на всё — к природе своего существа, к торжеству рефлексов над разумом, тела — над духом. Палач их, чьё лицо так и остаётся за кадром, забавляется с ними, будто ребёнок, из любопытства отрывающий мухам прозрачные крылья, чтобы утолить жажду познания нового: увечит конечности, вытряхивает внутренности, снимает кожу и мясо с костей. Сцены изуверской жестокости сменяются непристойными соитиями, крики боли — стонами наслаждения. Нагота плоти наделяется отталкивающей притягательностью: она символ и язык выражения, единственный из доступных, честный и откровенный, наделённый искренностью, что не дана словам; и кошмар, рассказанный этим языком, длится и длится, разливаясь бескрайней тёмной рекой. Порой хриплый голос сухо шуршит на периферии черноты между кадрами, вплетая новые детали в его полотно.

После роковой инъекции, уничтожившей все мечты и планы, Адам был совершенно опустошён. Вытряхнутое и вывернутое наизнанку нутро не позволяло существовать как прежде. Искалеченная душа Гримма вопреки всему яростно тянулась к жизни, — а тело, поедаемое необоримым недугом тело, устав противиться, просило земли. Исчерпав иные способы, Адам в конце концов обрёл утешение в грехе, как иные находят утешение в истовой вере. Казалось, среди всех возможных примеров порочности не сыскать извращения, которое он не опробовал. Женщины, мужчины и те, что между ними. В платьях, корсетах, в макияже, с нежной чистой кожей или сплошь покрытые шрамами и татуировками. Красивые как ангелы или гротескно уродливые, здоровые и калеки. Дети. Дикие животные: крупные хищники, экзотические птицы, не поддающиеся счёту виды рептилий, ядовитые насекомые, морские гады. Жертвы и любовники. Адам трахался с ними или совокуплял их друг с другом. Пытал, уродовал, умерщвлял. Исследуя через боль и сексуальность человеческую натуру, он не останавливался ни перед чем. Он словно искал предел, квинтэссенцию того безобразного, низменного, до чего может опуститься разумное существо; использовал собственную жестокость как орудие саморазрушения, пытался окунуться в кошмар, которым обращался каждый день, проведённый на свете, ещё глубже, надеясь доломать то, что не до конца уничтожили война и болезнь.
Пока не понял, что отыскал в безобразии — идеал. В чужих смертях — ключ к таинству жизни.

Человеческое тело несовершенно. Это единственное, что я усвоил, глядя на страдания своих пациентов. Осознание хрупкости, уязвимости собственной плоти убивает меня. Как ущербен и слаб человек! Он стареет, болеет, умирает; его так легко сломать. Но его можно приблизить к идеалу. В этом вся суть: природа даёт мне материал, чтобы я извлёк из него скрытый зародыш совершенства. Хирургия подобна алхимическому искусству: один элемент вступает в союз с другим, преображая материю, зелёный лев пожирает солнце... Почему ты сердишься, Лиззи? Ты меня не слушаешь?.. Моя милая Фелксиопа — ты была так добра ко мне, так нежна, ухаживая за мной, словно я твой возлюбленный супруг; и я знаю, что между ног у тебя становилось горячо и мокро всякий раз, когда ты смотрела на меня, лишённого одежды. Однажды я даже разрешил тебе трахнуть себя моим членом: ты скакала на мне, словно дикая амазонка, кусая губы в бесстыдном сладострастии, — я же не ощущал ничего. Даже сохраняя способность физически возбудиться от твоих любовных плясок, я кончил в тебя без всякого удовольствия. Тебе нравилось чувствовать мою сперму внутри себя, правда, Лиззи?
Но Лиззи не слышит. Сутками она кричит до исступления, потому что её тело, зажатое в тиски медицинской стали, меняет свою форму, и каждая мышца, связка и кость ежесекундно трещат от нескончаемой боли. Длинные пластины тянут и тянут её, повреждая и деформируя внутренние органы, а поверх иссечённых, перебитых и слитых воедино конечностей он закладывает продолжение скелета, наращивая мускульный корсет из её собственных тканей, реконструируя систему кровообращения, почти собирая её заново, долго, немыслимо долго. После он пересаживает донорские лоскуты эпидермиса с того, что осталось от её прежнего тела, на новую плоть. Спаивает, стыкует. Много усилий, но результат стоит того. Не бездушный латекс, не искусственно выращенный суррогат, но живая кожа. Мягкая, тёплая. Безупречно гладкие, ровные швы.
Милая, дорогая Элизабет: ты похожа на сирену, вышедшую из морских глубин. Помнишь, какой у тебя был голос? Помнишь, как напевала ты мне те странные, печальные песенки родом из своего детства? Я люблю красивые голоса. Мне пришлось вырезать тебе язык, искалечить челюсть, вскрыть грудную клетку и забраться в самую глотку, чтобы набить её бездушным железом — зато теперь твой голос всегда со мной. И ты поёшь и поёшь мне, как заведённая, чисто и глубоко, не нуждаясь в отдыхе, ибо теперь твои связки и лёгкие — совершенный духовой инструмент; а тот маленький аппарат по центру твоей диафрагмы, с помощью которого я записал твой голосок, не искажает звучания, лишь делает его ещё сильнее и выразительней.
Ты поёшь мне, Лиззи, поёшь до самой смерти; и даже после неё. Ты замолкаешь лишь тогда, когда я погружаю тебя в твою стеклянную колыбель, и ты засыпаешь в её прохладных водах, подобно тому, как сирены и нереиды дремлют средь пены и солёных морских волн.

Его создания, его милые дети. Каждый этап трансформации становился для них растянутой в вечности пыткой. Боль, причиняемая его жертвам, обретала в сознании Гримма особую ценность. Без неё сотворённый идеал оставался лишь бледной куклой, бесполезной поделкой. Кровь, бьющаяся в агонии жизнь, — орошая ею алтарь операционного стола, Гримм остро чувствовал, что и окружающее, и он сам становятся по-настоящему реальным, что он творит нечто, над чем не будут властно ни время, ни люди.

Дук и Виен — близнецы. Они похожи друг на друга, будто крылья экзотической бабочки; с первого взгляда не отличишь, не разберёшь мелких расхождений в узоре. Они корейцы, им по двадцать пять лет, они студенты и прибыли в Штаты по обмену. У обоих острые, тонкие лица, подростковые фигуры, почти лишённые естественной растительности, как и у большинства азиатов. Их неряшливые повадки сочетаются с удивительной восточной упругостью движений, роднящей их с ловкими, хищными черноглазыми  зверьками, вроде ласок или куниц. Они молоды, любопытны, и потому их нетрудно очаровать и соблазнить.
Остро наточенное лезвие, похожее на лезвие гильотины, рассекает напополам оба тела — поперёк тазовой кости. Срезает часть кишки, вскрывает мочевой пузырь, дробит позвоночник. Затем верхние половины туловищ открытой, пульсирующей раной опускаются на листы стали, заранее разогретые добела. Кровь мгновенно спекается тёмными сгустками, шипя на раскалённом железе. Жир плавится как тающий воск. Края кожи обугливаются, пахнет горелым мясом, солоно и едко. Если проделать всё быстро, суметь прижечь перерезанные сосуды, то удастся отсрочить смерть от массированной кровопотери. Если заранее ввести сыворотку, жертва гарантированно избежит гибели. Если добавить анестетик... Дук и Виен готовы молить об уменьшении муки, но ничего, кроме истошных животных криков, от них услышать нельзя.
«Дук» значит «желание», «Виен» — «завершение». Желание завершения, — теперь они неразлучны друг с другом: искусный хирургический шов и множество внутренних спаек навеки соединили их тела — поясница вырастает из поясницы, выращенные и аккуратно собранные позвонки сочленяются в естественном изгибе; ему даже удаётся наделить своё создание функционирующей пищеварительной системой, изобрести способ естественным путём избавлять организм от мочи и экскрементов — немыслимо трудная работа, и он по праву горд собой.
Каждая половина жуткого гомункула пытается жить своей жизнью, но попытки эти оборачиваются очередным мучением для обоих. Забавно наблюдать, как учатся они взаимодействовать друг с другом; как нелегко по началу каждому даётся умение прислушиваться ко второй своей части, её желаниям и побуждениям. Когда это существо о двух головах пытается передвигаться на своих вывернутых конечностях, один из братьев корчится от боли, струящейся по сращенным нервным окончаниям, стоит второму совершить малейшее неаккуратное движение.
Умение познать другого как себя самого, раскрыть для себя его суть — в этом я всегда был силён. Но почему же остальные так слепы, почему их приходится учить этой науке?

Не всем из жертв суждено было стать экспонатами выставки хирургического мастерства Гримма. Иные служили ему лишь материалом для упражнений в медицинском искусстве или развлечением его ненасытной плоти. Придирчивый до болезненной одержимости, он всегда был готов найти в любой из них непростительный изъян. Иногда — чтобы исправить его; иногда — чтобы за него покарать.

Вивьен уже под сорок, но выглядит она едва ли на тридцать. Даже намётанный глаз хирурга не сразу различит следы множества пластический операций на лице, сохранившем свежесть и красоту застывшей молодости. Роскошная по всем параметрам женщина: она красит губы алой помадой, носит элегантные деловые костюмы тёмных тонов, соблазнительно подчеркивающие точёную стройность фигуры, и в том, как небрежно поправляет она свои светлые кудри, как смотрит, как сидит и говорит, чувствуется воля человека, привыкшего потакать всем своим прихотям. В клинику она обратилась, чтобы устранить небольшой косметический дефект: левую руку на внешней стороне предплечья уродует борозда длинного неровного шрама — от сгиба локтя до запястья. Пальцы хирурга внимательно исследуют рубцовую ткань. Бархатная текстура кожи вокруг шрама приводит его в восторг: тем неприятнее пятнающее её уродство. Он спрашивает Вивьен об обстоятельствах получения этой необычной отметины, и видит в зелёных глазах огонёк беспокойства, потом слышит ответ — и чувствует в словах ложь.
Ты врёшь мне, Вивьен; но я узнаю правду.
Ты позволяешь мне называть тебя «Виви», это так мило. Животные всегда были твоей слабостью, Виви. Тебя завораживает хищная грация всех этих опасных тварей, и тебе не жаль никаких средств, никакие законы не могут остановить тебя в стремлении удовлетворить голод коллекционера. Блестящая змеиная кожа, богатый мех снежного барса с крупным узором пятен, — всё это так хорошо смотрится на твоём обнажённом теле. Тебе нравятся натуральные материалы — так же, как и мне. И твои питомцы, попадающие к тебе ещё живыми, опасны так же, как и мои — однажды из-за одного из них ты едва не лишилась руки. Я свёл напоминание об этом с твоей кожи, я выполнил своё обещание; но ты всё ещё далека от идеала.
Челюсть приходится ломать в четырёх местах. Надрезав преддверие полости рта, чтобы открыть кость, он обнаруживает следы прежних хирургический переломов — должно быть, когда-то малышка Виви страдала неправильным прикусом. Операция устранила этот эстетический изъян, и нет сомнений, что благодаря мастерству анестезиологов пациентка ничего не почувствовала. Теперь всё иначе: она ощущает каждую манипуляцию, а химический коктейль препаратов не позволяет ей надолго терять сознание, помрачающееся от страшной боли. После установки дистрактора на месте переломов формируется новая кость: сегменты смещаются, удлиняя основание челюстей. Челюсти фиксируются с помощью специальной шины; когда приходит время удалить её, невозможно деформированный череп кажется принадлежащим чудовищному пресмыкающемуся — длинная тонкая пасть смыкается подобно створкам хирургического зажима. Верхняя челюсть срастается с носовым хрящом, зубы покидают свои гнёзда, оставляя лишь оголённые дёсны.
Узрев часть своего отражение в медицинском зеркальце, Вивьен бьётся в беззвучной истерике, — пока не проваливается в темноту. Её мучения только начались.
Сначала он делает небольшие разрезы по всему туловищу, на расстоянии примерно в дюйм друг от друга. Работа нетрудная, но отнимает много времени. Не дав затянутся ране, он изогнутыми щипцами отворяет её края и погружает внутрь маленькое живое тельце — как можно глубже, чтобы насекомое закрепилось в губке кровоточащей ткани.
Придя в себя, Вивьен начинает безудержно чесаться. Словно полоумная, она рвёт себя ногтями, катаясь по полу подвала и неуклюже вертя изуродованной головой. Сдирая с себя кожу окровавленными лохмотьями, она обнаруживает под ней полчища копошащихся жуков и личинок. Они едят её заживо; и, обезумев, она кидается на стены, как запертая в клетке кошка.
Он травит её голодными крысами, запускает змей в её влагалище. Отдаёт на растерзание когтям и клыкам хищников. Живые кальмары извиваются в её горле. Кобели разных пород покрывают её, раззадориваемые запахом менструальной крови. Всякий раз он исхитряется отсрочить её смерть, чтобы подвергнуть новой пытке.
Она по-прежнему жива, когда он снова берётся за скальпель. Вскрывает брюшину. Последовательно, по слоям отделяет кожу, фасции, мышцы. Оттягивает и закрепляет края раны, крупными грубыми стежками подшивая их к операционной простыни небесно-голубого цвета. Распахнутое чрево похоже на отверстую пасть: рана зияет пурпурным провалом в теле. Удалив сальник и кольца кишок, он очищает стены полости, освобождая от органов пространство между грудиной и тазом, и помещает туда округлый сосуд с клубком заспиртованных гадюк.
Лишь после этого она занимает своё место в коллекции того, кто наконец сделал её по-настоящему совершенной, избавив от мук старения и увядания, законсервировав во времени её красоту.
Ты кровожадная рептилия, Виви — я понял это, едва встретив тебя; и мне приятно осознавать, что мои руки привели твой внешний облик в соответствие с внутренним содержанием.

Всё начинается с лёгкого недомогания. Сухость во рту, учащение пульса, повышение температуры тела, тошнота, головная боль, обмороки и головокружение. Любой нерадивый интерн без труда определит первые признаки обезвоживания. Конрад знает, каково это — часами лежать в окопе, в завалах земли, не имея возможности промочить горло глотком воды. Но сейчас всё по-другому: хуже, намного хуже — беспомощность перед обступающим ужасом страшнее смерти от пули или штыка, чужой крови под ногтями и воя снарядов над головой.

Элиот — трансвестит. Когда-то он был подающим надежды лётчиком. Его гибкое, сильное тело ещё сохранило прежнюю изящную грацию, несмотря на застарелую травму позвоночника, лишившую его ремесла. Половина его головы обрита под ноль, вторую украшает грива волос, окрашенных в кислотный зелёный цвет. На коже не сыскать свободного места: тату, пирсинг, импланты придают ему вид персонажа фантастической ленты об инопланетных мирах. Элиот часто пьёт. Напившись, он надевает женское бельё и снимает себя на камеру. Принимает соблазнительные позы, оттопыривает ягодицы, демонстрирует мускулистые ноги в чулках и гладит себя по груди, прикрытой кружевным лифом. Больше всего на свете он мечтает о мужчине, который будет трогать его как женщину, разрешит ему сладко стонать под собой и брать в рот свой член.
Ты нравишься мне, Элиот. Я нахожу тебя артистичным. Твои полные, пухлые губы и большие тёмные глаза, словно у печальной морской черепахи, наделяют тебя неповторимым очарованием. Ты просишь, чтобы я называл тебя «моя птичка». Ты и впрямь похож на птицу: так же беспечен, так же глуп и грезишь лишь о любви и полётах.
Полноценные искусственные лёгкие, выращенные в лабораторных условиях, занимают своё место в корсете из титанового сплава. Слой прозрачной эластичной материи, заменившей кожу, позволяет разглядеть, как работает сердечная мышца, как бежит кровь, наполняющая сетку сосудов, выставляет напоказ внутренние органы — поджелудочную железу, печень, селезенку, желчный пузырь, почки и пищеварительный тракт, обнажает взору каждую мышцу и кость. Металлический экзоскелет на шарнирной системе — тончайшей работы устройство, блестящим кружевом опутывающее тело — повторяет естественные анатомические изгибы, имитируя биомеханику членов и поддерживая больной позвоночник. Узоры микросхем, приводящих его в движение, замысловатой сетью покрывают с ног до головы существо, в котором едва угадывается сходство с человеком. Вживлённая в затылочную кость титановая пластина оснащается кибернетическим глазом, связанным со зрительным нервом. Подвижные протезные выросты ниже грудины напоминают щупальца спрута. Часы и часы долгой, выматывающей работы, невероятного труда, совместных усилий изощрённого ума и умелых рук позволяют этому созданию полноценно жить и дышать.
Но Элиот предпочёл бы смерть. Он быстро срывает голос в выворачивающих душу стенаниях, но не сопротивляется, хотя сил у него достаточно. Он не проклинает и не угрожает, как делают это другие жертвы; лишь плачет, точно ребёнок, пытаясь вымолить снисхождение. Хуже всего он переносит операцию, наделяющую его тем, о чём он так грезил в своих наивных фантазиях — подобием крыльев. Клетка из титановых рёбер удерживает сердце и лёгкие Элиота, тогда как его собственные рёбра увечат самым изуверским образом. Одно за одним их переламывают у основания и выворачивают за спину, словно распахнутые в полёте птичьи крылья, — чтобы потом облечь в металл, на живую окунуть в расплавленное, шипящее месиво, покрывая ещё чувствительную человеческую кожу страшными ожогами.
«Моя маленькая птичка», — шепчу я тебе на ухо. Ты уже не слышишь меня, но на память мне остались записи, где ты лежишь на постели и гладишь себя между бёдер, приподняв подол короткой юбки, смотришь в камеру своими огромными, бархатными глазами и вытягиваешь влажные губы, словно прося о поцелуе.
Говорят, на свете есть лишь два зла: первое — не получить то, о чём ты мечтаешь; и второе — получить это.

Это длилось часами. Утром дверь в подвал отворялась, слышались знакомые вкрадчивые шаги. Не произнося ни слова, Адам бегло осматривал Конрада, игнорируя его мучения, — узнавал ли Конни его сквозь пелену охватывающей его горячки? После Гримм закапывал ему в глаза капли, должные уберечь роговицу от эрозии, устанавливал векорасширители и надевал очки, оснащённые дисплеями и моно-наушником. И уходил — чтобы возвратиться поздно вечером в стены тюрьмы, где ночь и день давно смешались, неотличимые друг от друга.

Ричард и Марта женаты уже восемь лет. Брак давно стал рутиной для обоих супругов, секс пресен и не доставляет удовольствия, — потому они решают привнести разнообразие, пустив в свою постель третьего партнёра. Им нужен некто действительно опытный, и они находят его. Марта — пухлая невысокая брюнетка, смешливая и подвижная. Муж — её полная противоположность: высокий, худой как щепа и вечно мрачный блондин с некрасивым шрамом через всё лицо. Последствие автокатастрофы, как объясняет он. Утопая в высоких кожаных креслах, они сидят в его гостиной. Марта одета в лёгкое шёлковое платье, открывающее её плечи и ноги. Разглядывая их, он видит на запястьях и щиколотках свежие синяки. Заметив его интерес, Марта смеётся и под внимательным взглядом мужа рассказывает о неудачном опыте сексуальных игр. Её собеседник улыбается в ответ и смотрит на шрам Ричарда.
Анима, анимус, — не так много различий остаётся между мужчиной и женщиной, стоит раздеть их до костей. Почему люди придают такое значение тому, что делает их непохожими, вместо того, чтобы полюбить объединяющее их?
Пухлые груди Марты он вырезает через два полукруглых разреза. Два алых полумесяца расцветают на грудной клетке, прямо под горками плоти, увенчанных крупными сосками. Ампутированные железы он сохраняет. Затем наступает очередь лапароскопического вмешательства. Гистэреткомия — не самая простая из гинекологических операций; её лучше доверить операционному модулю — там, где нужна точность, машина всегда справится лучше. Пока аппарат лишает Марту её женской сути, удаляя матку и придатки, Ричард давится ошмётками её грудных желёз. Окровавленные сгустки вываливаются у него изо рта, он захлёбывается слюной, слезами и мольбами, мешающимися с женскими воплями. Когда спустя сутки приходит его черёд сменить супругу на операционном столе, Ричард лишается своего мужского достоинства. Его мучитель так же безжалостен, и стены операционной вновь оглашают жуткие крики. Из тканей пениса он формирует вагину, проводит реконструкцию груди — и та становится грудью красивой женщины.
По-настоящему заметные результаты гормонотерапия даёт лишь через полтора года. Перераспределение жировой ткани удивительным образом меняет очертания фигур: мужское тело обретает плавность и мягкую округлость линий; женское, напротив, истончается в талии и бёдрах, расширяясь в груди и плечах, прибавивших в мышечной массе. Голос Марты грубеет до неузнаваемости. Её саму не узнать — из дебелой дамы она превращается сначала в по-юношески стройного мужчину, затем — в коренастого, крепко сложенного самца: к инъекциям тестостерона добавляются другие препараты. Последний этап — операция на гениталиях, наделяющая её функционирующим половым органом. Ричарду приходится пройти через феминизирующую лицевую хирургию — изменение бровей, век, скул, подбородка, носа путём стачивания костей черепа.
Когда Марта трахает мужа своим членом, обнимая его хрупкую талию, оба ведут себя, словно неуклюжие подростки, впервые поддавшиеся зову инстинктов. Горе сблизило их. Марта больше не вспоминает, как однажды изуродовала лицо супруга кухонным ножом за то, что тот не раз поднимал на неё руку. Сопротивление тогда оказалось жестоко подавлено, и Марта смирилась с постоянными побоями; зато как теперь они оба нежны и осторожны друг с другом.
Мои славные друзья, я успел к вам привязаться за то время, что вы гостили у меня. Ваша любовь меня восхищает, и я не в силах удержаться от желания испытать её.
Марта и Ричард стоят на четвереньках, затылками друг к другу, разделённые расстоянием около фута. На обоих надеты странной конструкции ошейники, скреплённые одной цепью. Напряжённые, натянутые позы объясняются нестерпимой болью: острые концы толстого железного шпиля, установленного горизонтально полу, вонзаются в их тела, растягивая толстую кишку. Каждую секунду механизм в ошейниках увеличивает натяжение цепи, сокращая расстояние между жертвами — металлическая удавка тянет их ближе и ближе, вынуждая глубже насаживаться на острые колья, медленно разрывающие внутренности. Марта и Ричард  корчатся от боли, пытаясь слезть с пыточного инструмента: но чем отчаяннее рвётся прочь один, тем хуже приходится его партнёру на другом конце цепи. Ослепляющая, лишающая разума мука заставляет их метаться и искать спасения, пусть даже ценой чужой жизни. Первым испускает дух Ричард — его ослабевшая мускулатура не справляется с напряжённой борьбой. Окровавленный шпиль вылезает у него изо рта, и он висит на нём бессильной марионеткой, пока его жена ещё подаёт признаки жизни. В конце концов, затихает и она.
Судьба научила меня ценить то, что имеешь, но прежде всего — тех, кто находится рядом со мной. Самое дорогое порой оказывается у тебя прямо под носом, тогда как ты его даже не замечаешь; жаль, что ко мне, как и ко многим из нас понимание этой истины пришло слишком поздно.

В перерывах между короткими визитами Адам проводил время, сидя перед монитором компьютера у себя в кабинете. То, что он видит там, доставляет ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Ещё больше наслаждение приносит мысль о том, что внизу, в подвале Конни видит то же, что видит Гримм. Адаму хочется воображать, что он изобрёл способ предоставить другу возможность взглянуть на мир его глазами; заглянуть в свой разум. Невероятное чувство. Этого ему показалось мало: и он стал вводить Конни наркотический препарат; опутываемый его лианами, мозг Конрада почти теряет связь с реальностью, — а та, что подменяет её, превращается в ожившие полотна Босха, худшую из дантовских фантазий. Гримм погружал пленника в галлюцинаторный бред, пока тот изнывал от жажды и голода, отводя перерывы лишь на непродолжительный сон, — и раскрывал перед ним самые сокровенные страницы своей жизни, позволяя обращаться явью картинам и образам, теснившимся в его больном уме.

У Греты красивые руки. Тонкие, почти прозрачные, словно ветвь жасмина, с длинными нежными пальцами и гладкой фарфоровой кожей. Она порочна, как Лилит, и послушна, как Ева. У неё детское выражение лица, тело взрослой женщины, короткий ёжик светлых волос и непомерно раздутая голова на хрупкой шее. Грета счастливо улыбается и томно подаётся навстречу, когда чужие грубые руки трогают её между бёдер. Она с радостью сама ласкает члены сношающих её любовников, берёт их губами, принимает в себя — ей нравится доставлять удовольствие, нравится, когда её хвалят. Она не ходит и не говорит: лишь мычит, словно животное, ползая по полу, но и это даётся ей с трудом — мешает огромный живот.
В муках и крови она исторгает своё дитя, прямо на истёртую, вонючую подстилку, как понёсшая сука, и чьи-то бледные руки тянут маленькое тельце из её чрева, сминая его головку металлическими щипцами. Твой ребёнок мёртв, Грета; отдай мне его, оставь эту игрушку, не плачь... Он скармливает ей с ладоней остатки плаценты, комочек сердца, ещё тёплые потроха, хрупкие косточки, обёрнутые в лохмотья мяса; ласково гладит по уродливой голове.
Он ласков и тогда, когда выскалбливает её половые органы блестящими инструментами, и, распятая на гинекологическом кресле, она вырывается, воет и рычит, как дикая волчица; но стоит ему нежно дотронуться до её щеки — искусанные в кровь губы вновь растягиваются в глупой, счастливой улыбке. Ей так приятно его внимание, пусть даже оно несёт одни только мучения; и глаза её, ярко-голубые, словно у прекрасной куклы, светятся собачьей, бессмысленной преданностью. Устье её бёдер — Шёлковый путь для бесконечных потоков спермы и мужской любви; и умирает она, став жертвой последнего своего совокупления: створки металла, словно цветочная чаша, раскрываются внутри её вагины и ануса, разрывая кишечник, расплющивая желудок, раздавливая окружающие ткани, превращая их в мешанину дерьма, крови и слизи.
Перед смертью он наклоняется и целует её в лоб; а она пытается ему улыбнуться.
Ты была шлюхой, Грета, но шлюхой с руками Афродиты. Теперь эти руки принадлежат другой.

Чип, вживлённый Конни под кожу, позволял Гримму наблюдать за его состоянием. Давление, пульс, показатели крови. Истощение, нервное и физическое, съедало пленника постепенно, пядь за пядью, как увядание умирающее растение. Крепкий от природы, благодаря сыворотке Конрад способен был вынести многое. Измождённый и медленно сходящий с ума, он всё ещё был далёк от смерти, и даже надорвавшееся на операционном столе сердце, работая на пределе своих возможностей, ни разу не дало сбоя. Адам снисходил лишь до того, чтобы делать пленнику поддерживающие инъекции, не давая ему ни еды, ни питья. Заросший коркой застарелой крови шов по-прежнему уродовал рот, держал запечатанными исколотые распухшие губы, на которые Гримм не раз заглядывался в хищном томлении. 

Человек на цепи сжимается в ожидании боли. Звука ударов не слышно, но каждый раз, когда металл врезается в тело, пол орошает крупная россыпь кровавых брызг. Хлыст, взвиваясь в воздух, настигает свою цель повсюду, несмотря на отчаянные попытки жертвы избежать калечащих прикосновений. Опускается между лопаток, яростно охаживает бока, опутывая сетью багровых рубцов. От очередного сокрушительного удара человек валится с ног и пробует уползти в сторону, сдирая грудь и колени о шершавый бетон. Он не знает, откуда ждать атаки, и новая вспышка боли заставляет его изогнуться в конвульсивной судороге. Цепь бьётся об пол. К концу экзекуции крови становится так много, что она растекается багровыми озёрами, не успевая высохнуть. На смену хлысту приходит палка. Тяжёлый, увесистый металлический конец обрушивается на беззащитные ноги. Пятна гематом расползаются на светлом папирусе кожи, окаймляя бёдра и ягодицы. Следы кровоизлияний сливаются друг с другом. Человек на цепи больше не сопротивляется. Сотрясаемый крупной дрожью, он лежит на полу, затянутое маской лицо кажется сплошным чёрным пятном. Носок забрызганного кровью ботинка грубо толкает его под рёбра.

Бредовые состояния развиваются уже на вторые или третьи сутки. Начинается нездоровая отдышка, покалывание в конечностях. Происходит уменьшение объема крови и повышение ее вязкости, отсутствие слюноотделения, потеря способности двигаться.

Мужчина лежит на операционном столе, безжалостно выставленный напоказ неприкрытой наготой. Кольца ламп освещают перекошенное злобой и страхом лицо, мускулистую грудь, гениталии, подрагивающие бицепсы рук и мощные крепкие ноги, дёргающие в кольцах стальных манжет. Он предстаёт на этом столе снова и снова: то опутанный многочисленными трубками, без сознания, то корчащийся в агонистических судорогах, разделанный, как мясницкая туша. Разложенные на лотках инструменты отражают свет алмазными брызгами; повсюду штативы капельниц с тяжёлыми плодами пакетов, заполненных прозрачными растворами, мониторы, выводящие дёргающуюся синусоиду сердечного ритма, ёмкости с трансфузионными жидкостями, аппарат искусственного дыхания и вентиляции лёгких; белоснежные хлопья стерилизационных материалов, насквозь пропитывающихся алым от хлещущих из ран потоков крови. Лезвие пилы вращается в воздухе, слышится треск кости.

Мышцы начинают терзать болезненные спазмы; язык распухает во рту, становится трудно глотать. Слух и зрение притупляются, теряют чёткость, окружающее приобретает оттенок ирреальности. Кожа сморщивается, теряет упругость и эластичность, покрываясь холодным липким потом. Слизистые пересыхают и трескаются. В результате низкой температуры и сухости воздуха, поступающего в лёгкие, организм реагирует усиленным мочеотделением, оборачивающимся для переохлаждённого организма ещё большей потерей жидкости.

Утром пятого дня дверь распахивается, в проёме возникает высокая тёмная мужская фигура. Медленно, как преодолевающий сопротивление волн корабль, она пересекает плотный сумрак темноты, приближаясь к телу, висящему на цепях. Свет падает на изрезанное морщинами лицо, будто присыпанное тальком, и кажется, что цвет на нём сохранили только глаза — чернильные сгустки зрачков и едва различаемой радужки. В руках у него бутылка воды и поддон с инструментами. Бутылку он ставит на пол; поддон занимает место на краю стола. Подкатив стол ближе, мужчина аккуратно опускает на него чужое тело. Цепи колыхаются в такт манипуляциям. Обрубки ног пленника свешиваются над полом. Мужчина гладит его по спине. Ощупывает места проколов. Растирает охровую крошку спёкшейся крови между пальцами. Ловкими быстрыми движениями по одному высвобождает крючья из растревоженных ран, не обращая внимая на выступающую заново кровь. Взяв с поддона маленькие блестящие ножницы, он опускается на корточки перед человеком на столе. Проводит пальцем по его губам, осторожно цепляет краями лезвий стежки, разрезая шов. Затем откладывает ножницы на стол и протягивает руки, чтобы снять очки с чужого лица...[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8666240.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

68

Конрад держался за своё смирение, потому что ничего другого ему не осталось. Так было легче.
Почти. Для калеки, подвешенного на крюках, лишённого даже голоса, понятие "легче" становится очень зыбким.
Но наличие цели давало шанс пережить всё. Вытерпеть. Дождаться. Ведь Адам обещал другу, что он сможет ходить. Он обещал. Конрад привык верить другу, и последние две недели, когда тот был совсем как прежде, заботливым и терпеливым, на контрасте со всеми муками ада, напитали мираж прошлого силой.
К тому же больше верить было не в кого и не во что. Он был мертвецом для всех, кого знал. Даже для себя. Исполосованным и переломанным - внешне и внутренне.
Он остался один, сотрясамый короткими разрядами дрожи. Натянутая кожа держалась, хоть и казалось, что в любую секунду её прочность обернётся треском и падением. Конрад старался не двигаться, как бы его положение ни было некомфортно.
Он привык терпеть.
Но даже его сила воли пошла трещинами, когда Адам надел на него очки и начал показывать...

Теперь ад был не вокруг Конрада. Подвешенный в воздухе - и во времени, не имея точки опоры или отсчёта, он был связан с миром лишь двенадцатью крюками, впившимися в плоть. И ад разворачивался внутри него.
Агония, высеченная из монохрома. Разгул безумной жестокости, деяния мёртвой твари. Методично запечатлённые на камеру в каждом своём проявлении.
Ужас этих картин прорывал реальность и затягивал Конрада, топил в ощущениях. Он растворялся в чёрно-белом изображении, теряя себя и переставая понимать: смотрит ли на происходящее или участвует. Он резал, потрошил и бил. Он извивался, страдал и умирал. Он висел на цепях, мотая головой в попытке сбросить с головы очки и вытрясти выжженные в мозгу образы.
Женщины, мужчины, сильные духом и податливые, ненавидящие, сдавшиеся, не осознающие, что происходит. Их страдания выбивались из двухмерной картинки, оживая перед Конрадом, который не мог не глядеть.
Всех их ждал неизбежный конец - Гримм придумывал для каждого нечто уникальное, следуя шёпоту своих демонов, но суть оставалась одна.
Все они были мертвы с того момента, как попали сюда.
Поначалу он вскидывался на каждый приход Адама. Пока ещё помнил, что не всегда висел, не касаясь пола, не всегда раскачивался, подвывая от боли, после любого движения. Что может быть что-то иное. Что это - закончится.
И вскидывался, обожжённый надеждой, что наказание исчерпало себя. Пытался заговорить с Адамом, забыв, что лишён этой возможности так же, как и всех прочих. Он мог только смотреть, часами собирать во рту густую слюну в попытке хоть как-то утолить ею жажду и стараться выжить. Ни бешеные рывки, ни смирение не встречали со стороны Адама реакции. Он исполнял давно утверждённый план и не намеревался от него отступать. Упорный, неотступный в своей жестокости - это сквозило в историях жертв, чьи преображения затягивались на годы.
Конрад тоже был упрямцем. И сильней, чем быть свободным, он хотел только жить.
Иногда ему удавалось переключить внимание с того, что разворачивается перед насильно открытыми глазами. Отвлечься на мысли о прошлом или отрешённое фиксирование сигналов, что передавало измученное тело: вспышки боли, будто бы без внешней причины, судороги, холод, жжение в глазах, нестерпимая потребность помочиться, зуд на местах проколов, тяжесть застоявшихся мышц. Снедающий голод, от которого голова шла кругом - и казалось, что вместе с крючьями, цепями и потолком он движется куда-то, летит, оставаясь на месте.
Но так записи запредельной жестокости, минуя осознаваемую часть, отпечатывались глубже. Секс, замешанный на смерти, смерть, исполненная болезненной сексуальности. Конрад испытал на себе часть этого, он понимал, как всё происходит.
Он знал.
Даже чисто порнографические сцены несли в себе напряжённые, болезненные нотки. Жертвы трахались, потому что только так могли испытать хоть что-то помимо беспредельной боли. Они ласкали друг друга, чтобы оттянуть момент, когда Гримм продолжит истязать их.
Образы их страданий проникали и в короткие провалы сна, в которые погружался Конрад, когда ему давалась передышка. Тягучие липкие кошмары не отпускали, от них можно было просыпаться раз за разом, но окровавленные лица, располосованные, неузнаваемые туши преследовали его.
Братья-азиаты хватали его и тянули к себе, им нужен был третий. После к ним должен был присоединиться Адам, и они стали бы смертью, воплощённым числом четыре, которого так боятся в Корее. "Чушь, это самое лучшее число", - шептали они Конраду, вцепившись в него с разных сторон, и он не мог от них отделиться; под их касаниями плавилась кожа, мышцы и связки врастали в чужие, нервы переплетались в танце неестественности. Он чувствовал их обоих как часть себя - и так же ощущал зияющий провал на месте, что было предназначено для Гримма.
Он просыпался от судорог, прошивающих всё тело, такое странно одиночное, только чтобы увидеть себя, душащим другую игрушку Адама, умственно отсталую шлюху. Она улыбалась и очень старалась не дышать, чтобы не огорчить его. У него не было рук, одна ненависть - вся в шипах и бритвах. Он слишком сильно хотел убить - и вот огромная голова, более не привязанная к дёргающемуся на безжалостных механизмах телу, скатилась к нему на колени. Конрад этого и хотел, отверстие пищевода отлично наделось на его вздыбленный член. При каждом толчке окровавленная головка показывалась меж раззявленных губ женщины. Так они трахнули её вместе, Адам в вагину и зад, Конрад - в рот. Они всегда были не разлей вода, правда, один сошёл с ума - но это не помеха, если избавиться от условностей и лишних конечностей...
Он просыпался в ледяном поту, и женщина, лежащая на подушке рядом с ним, успокаивала его, твердя, что это был кошмар. При улыбке она не показывала зубов, и он любил её за это. И гладил по выпуклому животу, баюкая их будущего ребёнка - именно того, которого они с Джессалин никак не решались завести. Теперь-то Конрад хотел стать отцом. Змеи чувствовали это, и когда его ладонь вдруг прошла сквозь стекло, проваливаясь в живот беременной, они обвились вокруг его руки, впились острыми зубами, навсегда соединяясь с ним воедино. Одна из них по венам доползла до искусственной почки, которую Адам оставил ему на память о взрыве, и свернулась вокруг, греясь её теплом, тогда как остальные поселились в шрамах.
Он просыпался - и засыпал под песни-рыдания сирены, она жалела его и оплакивала, потому что лишь они вдвоём знали Адама до болезни, и им было уготовано нечто особенное. Красивая девушка, но слишком умная, раньше он не смог бы сойтись с такой. Но теперь он весь пропах Адамом - даже сильней, чем сам Адам, и она не могла сдержать свой голод. Он тоже был голоден, и они сливались в каннибалистическом совокуплении, после которого не оставалось ничего, кроме бескрайней зависимостей от одного человека.
Кошмары глодали разум Конрада, он уже не отличал их от себя. В то время как жажда иссушала его тело; пустыня в глотке, бескрайняя и жестокая.
В какой-то момент он с интересом взглянул на льющуюся перед ним кровь. Густая, горячая, она смогла бы утолить и голод и жажду... Вид выпотрошенной плоти заставил сжавшийся желудок затрепетать. Конрад забился в оковах из собственной кожи, не понимая, почему не может броситься вперёд, впиться зубами в отрезанные груди, которые больше не были нужны обладательнице. Она выла и извивалась, но какая разница, это ведь мясо.
Человек-птица, мечущийся вокруг него, был согласен. Он урвал себе пару смачных кусков от других трапез и глодал, роняя ошмётки жил на спину Конрада. После он был намерен полакомиться им самим. Но Конрад решил, что должен сожрать его первым.
Горячечные ужасы выскабливали все прочие мысли. Парк-Лейн помнил, что ждёт чего-то, но не представлял - чего именно. Адам приходил, снимал или надевал очки, делал инъекции. Он был всего лишь тенью своего шёпота, что звучал в записи. И Конрад - тоже.

И всё же, когда собственный вес перестал сдирать с Конрада шкуру, он начал возвращаться. Его затопила радость, обжигающая, странная. Он уже отвык от таких переживаний, казалось, они ссохлись в нём первыми. Но с радостью начали оживать и воспоминания о её причине.
Он уже не понимал, видит или чувствует - и не мерещится ли ему, что Адам снимает его с крючьев. Надёжная твёрдость под грудью и животом, пришедшая на смену неустойчивому выкрученному равновесию, вспышки боли, прошивающее до костей тепло чужих рук... Это мог быть очередной сон. Жестокий и мучительный.
Сколько он их уже перевидал. Помимо кошмаров были и другие, о совершенно другом мире.
Но это было по-настоящему. Адам принёс с собой запахи и звуки, и тактильные ощущения. Слишком реальные, до боли резкие с непривычки.
В измученном теле ещё теплилась искра. И вся она обратилась в движение - Конрад рванулся к Адаму, всем собой, всей скопившейся болью и всеми желаниями. Он умирал от жажды и голода, его выкручивало страхом, он промёрз до костей и вновь начинал чувствовать спину - и это было ужасно; он мечтал о спокойствии, об отдыхе, о том, чтобы Адам его простил и не мучил больше.
Он один из длинной череды, он следующий экспонат... Не выжить, не спастись, не вымолить снисхождения. Ведь предыдущие жертвы умоляли. Но они - они ведь друзья. И нельзя сдаваться. И Адам простит его.
Перед лицом маячило запястье Адама, худое, с рубцом-отметиной. Какое наказание воспоследовало за тем укусом...
Побег - гораздо большая провинность. За неё вряд ли можно расплатиться вечностью меж полом и потолком, вечностью причастности к чужим мукам, невозможности отделить их от себя.
Конрад ткнулся исколотыми губами в шрам на коже Гримма, приник с исступленной мольбой, обращённой скорее к участку зарубцевавшейся ткани, чем к человеку. На каждое слово - по стону. На паузу - по отчаянному поцелую, замешанному на сумасшествии, боли и страхе, на зависимости и безумной надежде избежать самого худшего, на старой дружбе, вывернутой кишками наружу.
- Адам... Это правда ты?.. Прости... не надо!.. не надо больше. Я больше никогда... не понимаю, что со мной... пожалуйста, не надо...
Голос хрипел и срывался, едва слышный, он больше походил на стоны-выдохи, с затруднением пробирающиеся иссохшему горлу и лишь случайно цепляющие по дороге осмысленные звуки.
Конрад ещё пребывал во власти кошмаров, задыхался, почти скуля от облегчения и страха, что за закончившейся пыткой следует другая, ещё более зверская.
- Прости меня. Так голоден... так хочу пить. И все эти люди... столько крови... это ведь не я? Я не мог так с ними...
Воспалённые глаза слезились под очками, взгляд затянула пелена. Конрад вслепую тыкался лицом в руки Адама. Сухая кожа, перевитая выступающими венами. Его губы и язык были ещё суше, чем она. Поэтому - осторожно, не торопясь. Вися на цепях, он дико выл, и швы по центру рта начали резать плоть. Теперь подсохшие раны разошлись, и тем аккуратней Конрад касался руки Адама измочаленными губами.
Он вылизывал уже основание ладони, собирая привкус антисептических средств, биение пульса, вздрагивал и сам этого не замечал. Руки и ноги бессмысленно шевелились, загребая воздух или скользя по хромированной поверхности. Конрад всё сильней сползал со стола в попытке прижаться к Адаму ближе, не дать ему оставить себя тут.
- Спасибо, спасибо. Адам, дружище... Ты всегда меня выручаешь. Я думал, сдохну тут... Глупость какая, разве я могу умереть... Ты ведь со мной... со мной... спасибо, что ты со мной.
Накатила слабость, и середину ладони он целовал так неощутимо, что это граничило с нежностью. Обводил сбитым дыханием линии судьбы, тёрся скулой, ласкал губами. Кровавые следы отмечали места соприкосновений, и бессмысленный шёпот вплетался в их рисунок, как магические наговоры.
- Я так хочу сэндвич, лучше без человечины. Когда простишь меня... нам нужно будет это отпраздновать. Ты ведь простишь?..
Во рту ворочался иссохший растрескавшийся язык, но кровь смочила его, и было не так тяжело, как раньше.
Короткие, мягкие касания продвигались к пальцам. Умоляюще, распахивая всего себя, Конрад заглянул в глаза своего друга, вбирая в рот подушечки пальцев одну за другой. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец - его он со всхлипом обхватил губами полностью, посасывая. Провёл языком по тонкой перемычке меж пальцами, замер в непрочном равновесии на несколько ударов сердца.
- Спасибо, спасибо... - выдохнул Конрад, выпустив палец Адама только для того, чтобы прижаться губами ко второй руке.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/11/e268660b8fa249841c9c3d06528893bb.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

69

Адам в действительности был растроган.
— Конни... — лишь слабо вымолвил он, не смея отдёрнуть руки, омываемой тёплыми, молящими прикосновениями. Губы Конрада были так сухи, что, казалось, могли оцарапать кожу. Горячечные, безумные поцелуи блуждали по ладони; жаркое, иссушенное жаждой дыхание обжигало пальцы, словно пустынный сирокко; распухший язык касался их чуткой лаской, отдающейся вспышками электрических разрядов где-то под сердцем.
Стены этого подвала слышали много молитв. На разных наречиях, произносимых разными голосами, — они впитывались в пористую поверхность бетона, как испарения крови, льющейся бесконечными реками, что текли в рот безумного бога. Жертвы корчились у ног Гримма, они были готовы целовать их, лишь бы вымолить пощаду. Набор физиологических функций и химических реакций, мелких суетных желаний, потоптанной гордости, глубинных инстинктов, обнажённых с садисткой жестокостью путём изуверских пыток, как сталь обнажает кость под плотью. Адам всегда был равнодушен к их проявлениям. Но наречённые именем «Конни» они вдруг обрели священный смысл. Стоит дать плоти имя, и она уже перестаёт быть только плотью.
И казалось немыслимым, что это существо, что уткнулось лицом в руки Адама, свитое из муки вместо жил и мускул, ещё могло носить человеческое имя. Кощунственно, дико, нелепо, — как считать зародыш в утробе полноценной личностью.
Отбросив прочь очки, Адам обхватил ладонями голову Конни и заглянул в глаза, затянутые пеленой помешательства. Их лица оказались так близко, что почти касались друг друга. Измождённые, страшные. Голод обозначил линии скул на бледной как мел коже Конрада, залёг омутами темноты в углублениях глазниц, и чудилось, что это оживший череп.
Другой покойник смотрел на него, и более не было различий меж ними.
— Всё хорошо, Конни, успокойся. Я больше не сержусь. Я тебя простил, — слова спешно соскальзывали с губ, мешаясь с частым коротким дыханием. Так шепчут слова сокровенных признаний, лежа в постели после ночи любви. Так мать утешает дитя.
Страх, отчаянье, переплетённые в помрачённом сознании Конрада, заставляли его биться, тратить последние силы в стремлении ухватиться за призрачную надежду на спасение. Адаму пришлось упереться ладонями ему в плечи, чтобы удержать на месте, не дав свалиться со стола. Взяв бутылку с пола, он выпрямился, усилием гигантского мускульного напряжения приподнял тело друга над хромированной поверхностью, садясь на край столешницы. Голова Конрада оказалась у него на коленях. Гримм провёл пальцами по свалявшимся волосам, спустился к шее, огладил ладонью рельеф бицепса. Шершавая кожа отслаивалась чешуйками от его длинных прикосновений. Адам ощущал то ледяной, мертвецкий холод, то нестерпимый жар, дотрагиваясь до неё.
Впервые он испытал если не сожаление о содеянном, то сочувствие чужой участи. Тот особый вид сочувствия, что положено испытывать врачу по отношению к своим пациентам — ко всем этим увечным калекам, проходящим через муки операционного ада. Выздоровление зачастую покупается ценой страданий: в глазах Адама Конрад был болен всем тем, что дала ему цивилизация — мнимой свободой, глупым тщеславием, порочными грешками и страстями, прячущимися под маской благочестия и человечности. Конрад был болен, и нуждался в лечении — жестоком, но таком необходимом.
Теперь он был близок к излечению, и Адам — по-своему — сострадал его муке.
— Мой бедный мальчик, — вырвалось у него тихо. — Прости. Но иначе было нельзя.
Сложив чашей покрытую пятнами крови ладонь, он подставил её под подбородок Конрада, аккуратно приподнимая голову. Горлышко бутылки в другой руке коснулось измочаленных губ, покрытых сетью трещин и разрезов. Багровые сгустки в щербинах кожи смыло хлынувшей водой. Адам поил Конни осторожно, избегая спешки, удерживая его от резких движений, — будто боялся, что тот захлебнётся в своём бесконтрольном животном желании утолить мучительную жажду. Подкрашенная красным вода частью проливалась обратно из углов чужого рта и падала ему на колени, оставляя на ткани тёмные, холодные пятна.
Вода и кровь, кровь и вода — неразделимые субстанции, несущие в себе жизнь. Биологическая жидкость, питающая всё на свете, всё, что дышит и существует. Ею кормят демонов и приносят в жертву богам.
— Ты меня понимаешь, Конни? — Конрад вздрагивал, и Адам дрожал тоже, охваченный нервическим нездоровым возбуждением. Пустая бутылка выскользнула из пальцев, глухо стукнувшись об пол. — Ты скоро сможешь ходить. Уже совсем скоро... Ты справился, ты выдержал. Ты заслужил. Я не оставлю тебя здесь.
Задержав дыхание на долю секунды, он крепко прижал голову Конрада к себе и спросил проникновенно, с ноткой непривычной, живой искренности:
— Мы ведь по-прежнему друзья, правда?..
Он не знал, что побудило его задать этот вопрос. Он был точно не в себе; словно, вдохнув дыхание товарища, заразился его сумасшествием. Что-то странное и беспокоящее ворвалось в его душу, как глоток свежего воздуха в подвальные застенки, потревожив застоявшийся запах гнили и скисшей крови. Что-то смутно знакомое, родом из прошлых дней, размытое и блёклое сквозь пелену времени, но ещё узнаваемое.
Что-то, связанное с понятием «со мной».[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8666240.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

70

"Всё хорошо", - шептали призраки голосом Гримма, но Конрад не мог успокоиться. Болезненная дрожь скручивала мышцы, дрожь потребности прижаться ближе, крепче, растянуть передышку, избежать худшего.
- Правда? Ты простил?.. - спросил Конрад у концентрированной тьмы зрачков Адама, в которых не видел даже собственного отражения. - Господи, Адам, я так рад.
Он хотел бы зациклить этот момент, чтобы слушать и слушать на повторе такие нужные успокаивающие слова, вытеснять ими всё пережитое. Ведь это позади, Адам больше не сердится.
Ощущение ирреальности укачивало в своих ладонях, но не было ничего более настоящего, чем вода, плещущаяся в бутылке.
Первый глоток показался даже неприятным. Иссохшееся горло отказывалось пропускать его через себя, любое усилие отдавалось резью. Но потом... Конрад забывал даже дышать, упиваясь каждой каплей. Его заполняли металлический привкус крови, свежесть, дыхание жизни.
Он пил, закрыв глаза, не думая ни о чём и не помня жутких записей, что вонзались в его разум в течение всех этих дней. Он пил, в каждом глотке пытаясь уместить больше, чем следует, и если бы не осторожность Гримма - эта мучительная осторожность, не позволяющая пить вволю - то точно захлебнулся бы.
Когда бутылка опустела, Конрад ещё некоторое время вхолостую делал глотательные движения, не в силах расстаться с призраками ощущений. Вися на крюках, он многажды представлял, что пьёт, и разум, подстёгнутый наркотиком, наделял воплощение мечты болезненной чёткостью. Теперь же всё было наяву, вода успокаивающе холодила изнутри, и не было нужды бояться, что померещилось.
Отсутствие напряжения и необходимости бороться с чем-либо кружили голову. В груди рвалось нечто, во стократ более худшее, чем тогда, на операционном столе. Счастье, вымученное, пропитанное кровью и страхом.
- Понимаю, теперь понимаю. Я не сразу понял, но теперь... тебе не придётся. Клянусь, я клянусь... верь мне.
Он вжимался в Гримма, в единственного человека, который знал, что он ещё жив. В того, чьё решение могло вернуть ему утраченное - или наказать ещё хуже. В друга, который оказался худшим врагом, но сейчас даже думать об этом было опасно. И попросту не получалось. Конрада топило в чистой, неразбавленной радости, с головой, без дна.
Беспорядочные, как у расстроившегося механизма, движения руки всё же достигли цели. Обрубок мягко прошёлся по спине Гримма, обводя острые позвонки, проступающие под кожей и тканью. Искалеченная пародия на объятие, не выражающая и сотой доли того, что творилось в душе.
Конрад не мог вцепиться в Адама, а потому пытался удержать его словами.
- Мы друзья, конечно же. Это навсегда, это не кончится... Ты мой самый близкий друг, единственный настоящий. Я так счастлив, что ты здесь, ты со мной... Пожалуйста, не бросай меня. Я не хочу их слышать, не хочу...
Он исступленно шептал, закусывая распухшие губы, чтобы не сорваться на вой, не спугнуть момент. Сил оставалось немного, и все они обратились в клятвы дружбы.[NIC]Conrad Park-Lane[/NIC][STA]Nothing's gonna be alright[/STA][AVA]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/11/e268660b8fa249841c9c3d06528893bb.jpg[/AVA][SGN]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/05/59a734672c06d57b440a7d15a883d558.gif[/SGN]

+1

71

Это искалеченное полуобъятие отчего-то заставило Адама опомниться. Прийти в себя. Необъяснимое, тонкое чувство, разбередившее его душу, ушло бесследно. Может быть, то был призрак надежды, пробуждённый памятью о былом, — на короткий миг Гримм сполна ощутил, что чувствует его пленник: ничто на свете не способно причинить человеку такой муки, как надежда на несбыточное.
Конни надеялся выжить. Вопреки всему, ценой отречения от себя самого, от всей своей прошлой жизни, которой ему уже не вернуть.
Адам надеялся на несоизмеримо меньшее: всего лишь на соблазнительную иллюзию, что он снова не одинок. Что дни былой дружбы нельзя перечеркнуть предательством, утопив в пролитой крови, возложив их на алтарь безумия.
Эта ложь истаяла вместе с физически осязаемой памятью о тёплых поцелуях, чутко касавшихся пальцев, и Адам узрел, будто излечившись от слепоты, стены их общей с Конни могилы: пыль, витавшую в белом свете, блестящие крючья, покойно висевшие в воздухе, и засохшую кровь на своих руках. Человека, льнувшего к ним — всего лишь исстрадавшуюся плоть, нуждающуюся в его, Адама, заботе.
И всё же исступлённая искренность Конрада, с которой он шептал свои лживые клятвы — искренность, замешанная не на любви, а на больной благодарности, зависимости и страхе — была так подкупающе правдоподобна, что не могла не трогать.
Адам посмотрел другу прямо в глаза, старательно изображая, что поддался обману.
— Я верю, — тихо, с механической отчётливостью произнёс он, наградив Конрада одной из самых своих ласковых улыбок. Серое лицо его совсем скрыла темнота, будто тень, гнездившаяся в неподвижных зрачках, расползлась за их пределы. — Верю тебе, Конни. Я не брошу тебя; друзья ведь так не поступают, правда?
Друзья не бросают бывших сослуживцев на произвол судьбы, отрекаясь от них и предавая забвению вместе с воспоминаниями о войне. Не платят за спасение жизни — равнодушием. В голос Гримма вопреки воле вполз неприятный холодок, и последнюю фразу он произнёс с какой-то ужасающей, жестокой мстительностью, проступившей сквозь фальшивую нежность, — словно палач, опускающий лезвие гильотины на шею приговорённой жертвы:
— Теперь я всегда буду с тобой.
Адам погладил Конрада по голове. Наклонился и поцеловал в лоб, ощутив болезненный жар пополам с привкусом солёного пота на чужой коже. Он всё лелеял друга в своих объятиях, как провинившегося и кающегося в проступке ребёнка, уговаривая не бояться больше, убеждая, что всё позади. Прохладная спокойная округлость фраз, не значащих ничего и значащих слишком многое, змеилась в тишине.
Он не умолк и после, когда мягко оттолкнул от себя Конни, чтобы встать, не думая и не замечая, что произносит, продолжая шептать слова утешения, — те осыпались с его губ с тихим шелестом, словно увядшие листья. Не позволил себе замолчать, ненадолго скрывшись в темноте за пределами освещённого круга, чтобы Конрад в приступе панического помешательства не подумал, будто бы Адам решил оставить его. Он подбадривал товарища, снимая его со стола и усаживая в каталку, говорил с ним, пока они вместе преодолевали ведущий из подвала коридор, не давая уплыть, провалиться в беспамятство. И не уставал восхищаться выносливости Конни: многие могли бы так упрямо продолжать цепляться за жизнь, пройдя через подобные испытания? Будь его воля, Адам длил бы наказание дольше и дольше, зная, что Конрад способен вынести худшее; но время, невидимый и неумолимый враг, караулящий свою добычу точно изголодавшийся хищник, вынуждало его торопиться.
В каком-то смысле Конрад должен был благодарен судьбе за то, что она обошлась с ним не в пример милосерднее, чем с остальными жертвами Гримма — его плен мог бы растянуться на долгие годы; кто знает, каким бы ещё изуверским пыткам подверг Конни его палач. Но смерть уже стояла у Адама за спиной; очень скоро она приберёт его к рукам, и тогда мучениям Конрада тоже настанет конец.
Конрад же вёл себя так, будто ещё не понимал этого, — или отказывался верить.

В комнате, где Конни провёл самые лёгкие дни своего заточения, было как прежде тепло, свежо и светло. После мрачного подвального запустения её стерильная ухоженность казалось какой-то игрушечной, словно то была лишь декорация. Расправив постель, Адам помог Конраду устроиться на простынях, уложив его на бок, чтобы не тревожить ран, пятнавших спину. Он больше не давал ему воды и не стал кормить, опасаясь лишь навредить истощённому организму, — пусть прежде полежит под капельницами, поспит хоть немного, а уж после Адам позаботится об остальном; но всё это чуть позже, позже... Мысли свивались в вязкий туман, окутывая сознание пеленой бессмысленности и безразличной апатии.
Гримм вдруг почувствовал себя абсолютно разбитым. С некоторых пор любое физическое или эмоциональное напряжение оборачивалось для него неподъёмной усталостью. Ощущая, что не в силах бороться с ней сейчас, Адам решил поддаться телесной слабости. Всю прошлую ночь он жадно наблюдал за пленником, не давая ему спать и не смыкая глаз сам; теперь естественная потребность брала своё.
Скинув туфли, Адам с ногам забрался на кровать и лёг подле Конрада. Дыша ему в затылок, он обнял Конни под грудью, вплотную прижавшись к обнажённому телу. Обонянием Гримм улавливал исходящий от него запах и отмечал в нём изменения. Говорят, опытный врач с годами выучивается определять болезнь по тем нездоровым миазмам, что исходят от пациентов, не хуже иной собаки: сахарный диабет пахнет ацетоном, брюшной тиф — свежевыпеченным хлебом, а туберкулёз имеет аромат несвежего пива... Прежний запах Конрада — запах здорового, сильного организма, не ведающего нужды и болезней, теперь отдавал смертью. Он нёс в себе гибельную нотку разложения, мешаясь с беспомощным страхом и безысходным отчаяньем, которые, кажется, уже пристали к Конни навсегда, — и этот запах Адам не спутал бы ни с каким другим: так пахли всего жертвы.
— Поспи, Конни. Тебе нужно отдохнуть. А я буду рядом, — Гримм крепче стиснул объятия, поглаживая Конни по груди. Длинные пальцы, тонкое запястье, вздувшиеся вены — касания жилистой, шершавой ладони были убаюкивающе аккуратны. Так непринуждённо он мог бы обнимать друга раньше, когда их с Конрадом не связывало ничего, кроме уз товарищества. Вздохнув устало, Адам уткнулся лицом ему в шею. Смежил отяжелевшие веки. Его укачивало и несло куда-то, будто он лежал на дне лодки, увлекаемой речными волнами. В горле скрёбся кашель, вырываясь наружу влажными хрипами, стихающими по мере того, как Гримм растворялся всем существом в чужом тепле и странном ощущении покоя.
Если бы только так было всегда.[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8666240.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1

72

Сон под анестезией не похож ни на какой другой.
Будучи спящим, пребывая в естественном физиологическом состоянии покоя, человек всё же сохраняет черты своей индивидуальности, мелкие особенности, отличающие его от других людей. Люди спят по-разному — так же, как по-разному едят или занимаются сексом. Обычный сон иногда именуют «маленькой смертью», но это сравнение не выдерживает никакой критики; ведь даже во сне человеку свойственно проявлять свою личность, это неопровержимое доказательство того, что он всё ещё остаётся существом с горячей кровью и бьющимся сердцем.
Картина искусственного сна совсем иная. Наркотическое оцепенение, вызванное смесью разных препаратов, удивительным образом преображает человека — он становится похож на доисторическое насекомое, застывшее в капле янтаря. Всё живое в нём застывает, более не подвластное обычному течению времени; вся индивидуальность стирается, обезличивается, остаётся только физическая оболочка; он превращается как бы в посмертный слепок себя прежнего. Замершая в бесконечности красота человеческого тела прекрасна. Мышцы расслабленны, дыхание ровное, поверхностное. Сознание полностью угнетено. Нет памяти, нет понимания себя. И нет никаких видений — лишь чернота первозданной тьмы, словно в чреве могилы, окутывает мозг, потерявший связь с миром извне.
Репетиция смерти — вот что это такое.
Облачив руки в хирургические перчатки, Адам приблизился к операционному столу. Подсоединённый к мерно гудящему аппарату ИВЛ, Конрад лежал на нём, надёжно зафиксированный, с раскинутыми руками и ногами — как пришпиленная булавкой бабочка. Яркий свет лился вниз, безжалостно обнажая взору в мельчайших подробностях рельеф мускул и костей под кожей. Глядя на свою спящую жертву, Гримм испытывал острое, щемящее чувство нежности и особенно сильной любви. Конни ничего не ощущал, он пребывал в состоянии абсолютного покоя, но лицо его и сейчас, казалось, хранило отпечаток пережитых страданий, — мертвенное умиротворение, написанное на нём, оставляло горький привкус скорби. Такими беззащитно чистыми и невинными, полными светлой обречённой печали бывают статуи ангелов на погребальных мемориалах, и это трогало и поражало, вызывая восхищение, как перед святыней.
Взгляд Адама — холодный, профессиональный взгляд хирурга — на миг зажёгся лихорадочным огнём. Наклонившись ближе, он протянул руку в сторону, к набору сверкающих инструментов, разложенных на маленьком столике из нержавеющей стали. Выбрал остроконечный скальпель, прислушавшись к тому, как он звякнул о металлический поддон. Немного подержал в ладони, любуясь игрой света на его лезвии — крохотная радуга родилась в брызгах искр, вызвав неясный внутренний трепет, и Гримму вспомнились египетские бальзамировщики, дававшие исполненные сакрального смысла имена своим инструментам, будто те были одушевлёнными существами, приближенными к богам.
Взгляд вновь вернулся к телу, скользнул вверх и замер, беря в фокус открытое горло, на котором слабо трепетали голубые жилы. Кожа едва вздымалась в такт пульсации крови в сонной артерии. Адам прочертил пальцем её контур, задержавшись прикосновением у основания челюсти, погладил шею. Смятение и волнение, вдруг овладевшие им, рассеялись, переплавившись в несгибаемую решимость. Как долго он шёл к этому моменту...
Придержав ладонью правую культю, Адам прижал кончик скальпеля к алебастрово-белой коже. Та послушно разошлась короткой линией надреза, и проступившая кровь оросила стол.

***

Скупое холодное слово «протез» не отражало и десятой части того, что Адам намеревался преподнести в дар своему пленнику. Даже обладай Конрад достаточными познаниями в медицине, едва ли он смог вообразить тебе тот тайный смысл, который скрывался за этим определением. Сам Гримм выступал в роли первопроходца, и весь накопленный багаж знаний, опыта и профессионального мастерства не избавляли его от ощущения, что он вторгся в божий замысел, бросив вызов основам всего сущего. Должно быть, именно так ощущал себя человек, впервые в истории Земли вышедший в открытый космос — настолько же великим, насколько и одиноким в своём дерзновении.
Начина с оккультных обрядов древности и завершая фантазиями Мэри Шелли и сонма других фантастов, человечество было одержимо одной мечтой: изыскать способ сделать мёртвое — живым.
Плоти Конрада предстояло пережить удивительную метаморфозу, приближающую эту мечту к осуществлению.
Титановые спицы, растягивающие его кости, были извлечены из своей кровавой колыбели. Процесс остеосинтеза завершился удачно, кисти и ступни по-прежнему отсутствовали, находясь в стадии бесформенных зачатков, и Конни всё ещё напоминал шарнирную куклу, которой недоставало нескольких деталей.
Миолектрический протез представлял собой остов нужной формы из биосовместимого металла, на которой наращивалась живая ткань. Ткани отсечённых конечностей послужили донорским материалом, мёртвая основа из инертного коллагена и других веществ должна была развиться в новые мускулы, сухожилия и сосуды. С помощью особого раствора удаляются все клеточные материалы, остаются сосудистая сеть и нервная матрица. Оставшиеся структуры заполняются клетками реципиента — пластом эндотелия, миобластами: каждая клетка — как крохотный микрокосмос, непрестанно расширяющийся, словно колония насекомых. Для производства конечности требуются недели, в течение которых будущий орган помещается в биореактор: в нём он растёт подобно капризному цветку, питаясь специальным субстратом.
Затем происходит стимуляция развития мускулов с помощью электрических импульсов.
И лишь после — операция.
Первый этап — разрез мягких тканей.
Второй этап — выделение сосудисто-нервных магистральных стволов.
Третий — пересечение сосудов и мышц.
Четвертый — соединение концов кости и реплантация конечности.
Пятый — соединение пересеченных сосудисто-нервных магистральных стволов и мышц.
Завершающий, шестой этап — послойное зашивание раны.
Разглядывая под микроскопом соцветия сосудов, напоминавшие ствол диковинного растения, спаивая их с филигранной точностью и перекрывая с помощью зажимов, не позволяя ручьям крови превратиться в широкие реки, Гримм чувствовал, как перестаёт существовать вне пределов этого переливающегося разными вариациями красного, пульсирующего горячим царства.
Наконец, новая часть тела занимает положенное место. Выращенные ткани функционируют так же, как  утерянные, но не требуют подавления иммунитета. Мёртвая плоть Конрада прошла через огонь второго рождения, подобно фениксу из древних легенд, — чтобы вернуться к нему в новом обличье.
Помимо металлического каркаса, способного выдерживать любые перегрузки, новые конечности имели ещё одну чужеродную составляющую. Искусственная кожа. Гибкий, сверхпрочный и суперчувствительный материал, содержащий органические транзисторы и эластичный слой, позволяющий ему растягиваться без повреждений.
Бессчётное число миниатюрных датчиков, подключённых к нервным окончаниям, обеспечивало невероятно тонкую отзывчивость контактной поверхности. Ни одно живое существо на планете не обладает таким развитым тактильным восприятием. Миллиарды оттенков ощущений, сопровождающих каждое прикосновение, — Адам мог лишь представить, каково это: чувствовать реальность подобным образом.
И готов был дать собственную руку на отсечение: на уровне ощущений Конни никогда не сумеет отличить новые конечности от прежних, осязая их так, будто был с ними рождён.
Если только всё пройдёт удачно. Если только Адам справится. Если организм Конрада сумеет приспособиться.
Если...

***

...отложив окровавленный инструмент в кюветку, Адам обессиленно опустился на стул. Ноги подкашивались, спина гудела от напряжения, в желудке ворочалась тошнота. Он весь взмок, пропитанная потом одежда липла к телу. Руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Видел бы сейчас его кто из коллег. На счёту Адама были сотни выматывающих многочасовых операций, — но никогда прежде он не ощущал себя таким разбитым. Казалось, его вывернули наизнанку и выжали до капли.
Скосив взгляд в сторону, Гримм поймал своё отражение в небольшом зеркальце, прикреплённом к одному из множества манипуляторов. С удивлением, будто не узнавая себя, отметил борозды морщин, нездоровую бледность и худобу лица, мешки под глазами — старик... Из левой ноздри сочилась кровь. Выделяющаяся на контрасте с бледностью, словно полоса ржавчины, он блестела на подбородке и стекала на шею, под воротник, собираясь влажным пятном на груди. Ещё стоя у стола, Гримм почувствовал, как горячая влага неприятно щекочет верхнюю губу; но и не подумал прервать операции. Работу, рассчитанную на бригаду хирургов, он проделал в одиночку, — не считая ассистирующей ему машины.
Голова кружилась. Прикрыв глаза, Гримм отдался образам памяти, прокручивая в голове последние несколько дней.
После своего помилования Конни был оставлен в покое: Адам не прерывал долгие часы его одиночества, как в предыдущие недели, многочисленными мероприятиями реабилитации. Являлся он лишь за тем, чтобы помочь подопечному удовлетворить его естественные потребности. В свои короткие визиты Гримм, несмотря на всю ласковую терпеливость, был сдержан и немногословен, выглядел отрешённым, целиком погруженным в себя, не давал никаких объяснений и только просил друга «подождать ещё немного». Держался он так, будто не было никакого подвала, крюков, пыток кошмарными сценами — смирение Конни было вознаграждено, а прошлое предано забвению.
Накануне вечером Гримм подверг Конни долгому, придирчивому осмотру — и в том, как он прикасался к его усечённым конечностям, не было обычной обожающей нежности: одна скрупулёзная сосредоточенность мастера, изучающего сложный механизм. Последующую ночь Адам провёл вместе с другом. Ему мерещилось, что если он отойдёт от его постели хоть на шаг, то непременно что-то произойдёт — что-то, могущее снова отдалить Адама от намеченного.
Теперь всё было позади. И осознание этого, пополам с чувством облегчения и ликования, не умещались в груди.
Гримм открыл глаза, поморгал, заново привыкая к резкому свету. Священную тишину операционной нарушали только гул аппарата, считывающего ритм пульсовой волны, и шум искусственных лёгких. Поднявшись со стула, Адам встал возле бессознательного тела, теперь накрытого стерильной простынёй. Пальцы, скользнув под ткань, наткнулись на чужую ладонь, и едва ощутимо сжали её, почувствовав слабое тепло.
Тепло жизни.

***

Пёс лежал на ковре, вытянув длинные передние лапы. Изредка зевая, он непрестанно вертел тяжёлой массивной головой, наблюдая за расхаживающим по комнате человеком. Зарубцевавшееся ухо свисало вниз, второе было вздёрнуто вверх, будто дог всё время к чему-то прислушивался. Силуэт Гримма метался из стороны в сторону на фоне занавешенного шторами окна. В резких возбуждённых движениях не читалось привычной змеиной вкрадчивости; кусая тонкие губы, Адам то запускал костлявую ладонь в волосы, нервно путая пряди, то хватался за платок в нагрудном кармане, чтобы вытереть пот со лба. Зверь не понимал этой суеты, — однако беспокойство хозяина передавалось ему, словно воздух вокруг впитывал флюиды напряжения, исходившие от человеческой фигуры.
Поднявшись, дог подошёл к Адаму и ткнулся мордой ему в колено, слабо вильнув хвостом. Гримм лишь отмахнулся от него, игнорируя заискивающее поскуливание; заслышав очередное «не сейчас, парень», произнесённое с явным раздражением, пёс покорно вернулся на прежнее место.
Адам не глядел на него: взгляд чёрных глаз был прикован к монитору на стене. Не прекращая ходить из угла в угол, он жадно ловил любое движение на экране, демонстрировавшего знакомую однообразную серость подвала и нагого человека, закованного в стальной ошейник.
Или того, что было когда-то человеком.
Первые часы после пробуждения Конрад был предоставлен своему обществу. Гримм не стал сажать его на цепь, не желая создавать ему лишних препятствий в изучении нового себя. К тому времени, как Конни пришёл в сознание, регенерационные процессы тканей почти завершились, и его состояние уже не требовало чужого поддерживающего присутствия. Адам не нарушал его уединения, и это стоило ему таких душевных усилий, что он сам ощущал себя пленником незримой темницы.
Когда доводы необоримого желания наконец подточили иссякшее терпение, Гримм отправился вниз  — с внушительных размеров медицинской сумкой в одной руке, металлической тростью в другой и в сопровождении пса, снеадемого любопытством и голодом — Адам не кормил его с самого утра.

Ступени и темнота коридора почудились вечностью томительного ожидания.
Толкнув дверь, Адам поставил сумку на пол и застыл на пороге. Жмущийся к его ноге пёс мгновенно разразился хриплым лаем. Захлёбываясь яростью, он всем своим мускулистым телом тянулся прочь, и лишь хватка хозяйской руки удержала его на месте.
Подняв взгляд, Гримм уставился в противоположный конец подвала, — и замер, едва дыша от восторга, узрев существо, вид которого так взволновал дога.
Казалось, оно выползо прямиком из самых жутких видений, населявших рассудок Гримма, родилось из мрака, расстилавшегося вокруг озерца света. Тварям, подобной этой, нет места под солнцем, и человеческие черты, которые угадывались в его облике, только усиливали впечатление гротескного ужаса.
Не знай Адам, кто на самом деле перед ним, сам бы не смог найти этому созданию определения. Тело его, без сомнения, принадлежало человеку: грудь, торс имели нормальное анатомическое строение. Растянутые конечности выглядели несколько крупнее должного, но не создавали ощущения диспропорции. Напротив, в плавности линий чувствовалась изящность и упругая грация, присущая хищникам из рода кошачьих. Кисти — больше обыкновенных мужских, вытянутые, с узкой ладонью и невероятно длинными, тонкими пальцами, казавшимися очень сильными, хваткими и ловкими. Такие же пальцы можно было разглядеть на задних лапах, — лапах, ибо назвать это ногами не поворачивался язык. Пяточные кости вдвое длиннее человеческих, острый угол скакательного сустава, отстоящие большие пальцы: всё, что располагалось ниже голеней — нечто среднее между кошачьей стопой, лапой обезьяны и человеческой рукой.
Кто-то словно позаимствовал части разных тел, чтобы соединить их, как детали конструктора, но работа была проделана столь искусно, что вызывала дрожь осознания возможности существования подобного.
У любого другого такое надругательство над человеческой природой могло вызвать естественное омерзение; но Гримм испытывал затмевающее всё восхищение.
Затаив дыхание, он ощущал себя Пигмалионом, узревшим в чертах созданной им статуи проблеск жизни, и не верил, не мог до конца свыкнуться с мыслю, что увиденное — плод его собственных трудов.
Снова зарычал дог. Адам что-то тихо зашептал ему, больше успокаивая себя, чем собаку. Несмотря на иррациональное беспокойство, он знал, что ему вряд ли стоит опасаться своего пленника. Гримм давно занимался ампутационной хирургией и сам вёл таких больных. Не раз наблюдал, с каким трудом они поначалу привыкают к вновь обретённым конечностям, как неуклюже передвигаются первое время, не в силах подолгу удерживать равновесие. Кроме того, мозг Конрада ещё не адаптировался к многообразию тактильных ощущений, — он наверняка будет испытывать боль и неудобство, мешающие оказать полноценное сопротивление.
И всё же проявить предусмотрительность было не лишним.

Дверь захлопнулась. Лёгкие наполнил затхлый запах земли и сырого камня. Со времени последнего визита Конрада обстановка подвала претерпела небольшие изменения. Крючья были убраны, стол отодвинут к стене. Поставив на него сумку, Адам направился к пленнику. Он приближался к нему с такой осторожностью, с какой укротитель входит в клетку дикого тигра. Чувствуя отчаянный стук собственного сердца, Гримм боялся выдать своё волнение — жестом ли, взглядом. Ему не хотелось пугать или беспокоить Конрада, из опасений, что тот может навредить себе или попытаться напасть. Принял ли он своё новое тело или возненавидел его больше прежней беспомощности? Не сошёл ли с ума, обнаружив себя таким? Адам мог лишь гадать, и потому старался не вызывать у друга мыслей об угрозе. Палка, на которую он опирался при ходьбе, могла быть воспринята Конрадом как предвестие очередной пытки; но без неё Гримму было уже не обойтись. Несмотря на слабость, он держался прямо, однако старческую тяжесть, с которой ему давалось передвижение в пространстве, трудно было не заметить.
Когда расстояние между ними составило всего несколько шагов, Адам остановился и медленно опустился на корточки, разглядывая лицо Конни и поблескивающий на горле ошейник. Пёс улёгся рядом, подчинившись приказу; белоснежное тело вновь сотряс приступ зарождающегося рычания, но хлопок по спине заставил его умолкнуть.
Гримм смотрел на Конрада, поедая его глазами — точно так же, как смотрел на него в первый день заточения, будто заново знакомясь с его телом, которым был так одержим. Если бы не этот взгляд — плотоядный взгляд хищника — можно было решить, что старый друг просто явился навестить своего захворавшего товарища: изрезанное морщинами усталое лицо, выражавшее доброту и участие, кроткая улыбка будто переносили своим видом обратно в палату военного госпиталя.
Изнемогая от желания двинуться навстречу, дотронуться до своего творения, Адам произнёс как можно более непринуждённым тоном, чуть срываясь на шероховатый, надсаженный хрип:
— Как ты, Конни? Уже освоился? Тебе нравится то, что я сделал?[NIC]Adam Grimm[/NIC][STA]the modern prometheus[/STA][AVA]http://savepic.net/8648213.png[/AVA][SGN]«Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной».
— Ф. Ницше[/SGN]

+1


Вы здесь » INTERSTELLAR » hidden ways » Кожа, в которой мы живём


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC